Читаем Радиган полностью

На своем веку шериф повидал немало таких людей - хотя бы те же Хикок и Куртрайт. Пожалуй, правда, Радиган больше походил на Тилгмена, Джилетта или Джона Хьюгса. Чувствовалось, что от него всего можно ожидать, что он закалился в более опасных местах, чем Сан-Исидро.

Спору нет, Том всегда вел себя тихо и мирно, занимался своими делами, мало пил, но Флинна это не успокаивало. Шериф не понимал, что могло заставить Тома появиться сегодня в городе. Продукты для ранчо техасец последний раз покупал недели две назад, ему хватало их месяца на два. К тому же, в прошлый раз Радиган запасался на зиму и закупил куда больше обычного. А спускаться в город в поисках общества или выпивки и вовсе уж не в его привычках. Снова поглядев на выражение лица Радигана, шериф решил, что дело в какой-то ссоре.

Небрежно поигрывая стаканом, он оценивал ситуацию. Что сегодня стряслось? Что могло привести Радигана в Сан-Исидро?

Ответ найти не трудно. Три неизвестных всадника и чужак с коляской. Все самого бандитского вида, вооружены до зубов. Более того, они и одеты получше ковбоев, а значит, им больше платят. Это не просто пастухи, а заправские вояки. Таких головорезов нанимают только тогда, когда дело доходит до драки.

- Скоро подойдет дилижанс, - вслух заметил Флинн.

- Ну, в это время года приезжих не много, - отозвался бармен Дауни, положив на стойку толстенные ручищи. - Ясно, что у кого ум в голове есть, те сидят дома, боятся снегопада. И, ей-богу, они правы.

Один из таинственных незнакомцев поднял голову.

- Тут очень холодно зимой?

Флинн кивнул, не отрывая взгляда от стакана.

- Знаешь, парень, ты довольно-таки высоко забрался. Здесь не меньше мили над уровнем моря, а за городом будет и побольше. - Он мотнул головой в сторону Радигана. - Вон, до Тома еще не меньше полумили наверх. А холод? Тут бывает ниже сорока.

Дверь распахнулась, и на пороге появился еще один громила. Уж на что Радиган был здоровяк - шесть футов и два дюйма роста и весом в сто восемьдесят фунтов, а незнакомец оказался не ниже его, но фунтов этак на тридцать потяжелее. Широкая, почти квадратная голова прочно сидела на могучей бычьей шее и широченных плечах. Однако несмотря на всю свою массивность, двигался незнакомец на диво легко. Войдя в салун, он бесцеремонно уставился на Радигана.

- Я тебя где-то видел, - заявил он.

- Все может быть.

- Ты тут живешь?

- Возможно.

Новоприбывший замялся, но не успел слова вымолвить, как с улицы донеслись хриплые возгласы кучера, стук копыт и звяканье упряжи. К салуну подкатил дилижанс.

Филинн, как показалось Радигану, вздохнул с облегчением, но не двинулся с места. Трое ковбоев поднялись и вышли. Громила некоторое время стоял, нахмурившись и что-то соображая, а потом окликнул последнего из выходивших:

- Кокер, стряхни-ка снег с той рухляди в коляске.

Том глянул в окно. Шел снег, еще не сильный, но все же снег. На душе у него полегчало. Хороший снегопад - и всю зиму можно не бояться незваных гостей. Сперва он обратил внимание только на снег, но потом разглядел лошадь, привязанную позади дилижанса.

В дверях показался Хикмен.

- Шериф, - позвал он, - тут чей-то труп.

Все выскочили наружу. Даже Дауни вылез из-за стойки. Один Том Радиган как ни в чем не бывало наполнил стакан.

Хикмен удивленно посмотрел на него.

- Тебя это совсем не волнует?

- Меня? - пожал плечами техасец. - Что я, мертвецов не видал?

Залпом осушив стакан, Том задумчиво уставился на него, недоумевая, зачем вообще притрагивается к этой отраве. Он совсем не любил спиртное и, как обнаружил уже давным-давно, оно на него почти не действовало. Чтобы напиться, ему надо было выхлестать море виски. А когда спиртное наконец начинало действовать, Радигану это отнюдь не нравилось.

Дверь отворилась, и внесли тело. Ковбои уложили его на бильярдном столе. Вслед за ними в комнату вошел громила. На лице его застыла гримаса изумления и гнева. Дауни и Флинн привели еще кого-то, по-видимому, кучера дилижанса.

- Милях в десяти отсюда, - рассказывал кучер, - только завернули мы за поворот, как навстречу нам выходит эта лошадь. Вот мы и рассудили, что неплохо бы тебе на нее взглянуть.

Шериф угрюмо разглядывал труп. Зачем, зачем им вздумалось тащить сюда эту лошадь? Почему нельзя было дать ей идти куда вздумается? Авось вышла бы за пределы графства.

- Кто-нибудь его знает? - кисло осведомился он.

Все промолчали. Хикмен заговорщически посмотрел на Радигана. Шериф перехватил этот взгляд.

- Беднягу застрелили, - сообщил Дауни. - Видимо, вчера, едва наступила ночь.

Под вопросительным взглядом Флинна Дауни покраснел до ушей.

- Я служил доктором во время войны, - пояснил он. - И кое-что смыслю в ранах.

Том Радиган готов был поклясться, что догадывается, о чем думает шериф - лошадь с убитым вполне могла прийти с ранчо под горой. Было не так много мест, откуда эта лошадь могла прискакать, разве что Джеймес или Джеймес-Спрингс. А шериф Флинн - не дурак, подумалось Радигану.

- Все раны спереди, - произнес шериф.

- Где же их еще ожидать, - вмешался Хикмен. - Это же Вин Кейбл.

Флинн резко обернулся.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев , Роберт Джордж Коллингвуд , Р Дж Коллингвуд

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное