Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

А Стефана не покидала мысль о Феодоре – если принцессу похитители еще могут пощадить, то уж с кубикуларией нежничать не будут… Господи, спаси и помилуй!

А еще Стефан подумал о надсмотрщике, низколобом загорелом до черноты каппадокийце, который придирчиво проверил колодку Бьерна и, увидев, что скреплена она совсем слабо, скрепил ее запором наново. Теперь варанг не мог сам освободиться, и их так прекрасно продуманный план летел в тартарары. Надо дождаться ночи, думал Стефан. Дождаться когда большинство рабов и часть надсмотрщиков уснут. Когда приблизятся мизийские берега, под защиту которых собирается уйти наварх.

- Надо дождаться ночи, - пробормотал Стефан вслух – и краска бросилась ему в лицо, когда он увидел круглые от изумления глаза Аристида: тот только что говорил об особом способе приготовления бараньих яиц, незаменимого средства от полового бессилия.

***

Войдя в тесную сырую каморку, где держали невольниц, Милита с удовольствием заметила страх, метнувшийся в темных глазах Феодоры. Лица Анны она не видела, та сидела, отвернувшись и при появлении старухи не шевельнулась. Застыла статуей; Милита вспомнила Зою, ее мать – та, когда выдали ее за сына Милиты, точно также застывала безмолвной несломленной статуей, со всей непреклонностью камня.

- Аристид просил меня не портить товар, - заговорила Милита. – Уверяю тебя, августа, что твоя невинность не пострадает. Ибо Господь дал нечестивицам вроде тебя не один телесный вход, чтобы поял их мужчина.

Феодора зарыдала в голос, мешая молитвы и проклятия, то взывая к жалости, то призывая на голову Милиты все кары небес. Медленно, страшно медленно Анна повернулась. Лицо ее было неподвижным, но даже при скупом свете масляной лампы в глазах девушки Милита с удивлением заметила что-то, похожее на жалость.

- Филоник, - не оборачиваясь, позвала она надсмотрщика. Мельком взглянула на рослого невольника, которого тот привел – босого, в рваной тунике и коротких обтрепанных донельзя портах.

- Готово, госпожа, - со скрытой враждебностью сказал надсмотрщик, сняв с парня колодку.

- Госпожа Милита, прошу тебя! Пощади августу, пощади, ради Христа! Лучше отдай меня, пусть меня, пусть… - бросилась к ногам старухи Феодора – и вдруг замерла, вглядываясь куда-то позади Милиты.

Сзади послышался сдавленный вскрик, но не он привлек внимание Милиты – она во все глаза смотрела на принцессу, на то, как вспыхнуло и ожило ее лицо, как будто ей явилось нежданное чудо, о котором не смелось и мечтать.

И когда лезвие вошло под лопатку старухи, швырнув ее вперед, к стене каморки – боль от удара была ничем в сравнении с болью от осознания: она проиграла. И уходящая из тела Милиты Гузуниат жизнь еще позволила ей разглядеть, как бросился мимо нее к принцессе убийца, прикончивший перед тем и надсмотрщика, как Анна, ожив, снова став из статуи человеком из плоти и крови, упала на его руки.

- Бьерн… - чужое, чуждое как свист тетивы имя было последним, что слышала Милита. «Неужели?!»- было последней ее мыслью. И вопль – яростный вопль, - был последним ее звуком, и был он так пронзителен, будто душу старухи Гузуниат уже терзали в адских безднах.

***

Стефан вскочил, услыхав дикий, леденящий душу крик, донесшийся откуда-то из помещений для рабов. Он схватил меч и, оттолкнув выкатившего по-рачьи глаза Аристида, кинулся на палубу.

Ад кромешный – ветер свистел в снастях все диче, и все скорее несся корабль. Наварх беспорядочно махал руками, пытаясь заставить матросов убрать паруса, а матросы со своими короткими кривыми клинками, беспорядочно вопя, теснились у люка, ведшего на нижнюю палубу. Оттуда доносился треск, крики и ругань, оттуда вывалились двое надсмотрщиков, окровавленных, с перекошенными лицами, один держался за рассеченное лицо, из-под руки хлестала кровь, он выл и визжал по звериному.

- Он одержимый, он убил надсмотрщика и хозяйку… освободились гребцы… он разорвал их кандалы… держите… Его не берет железо! – крикнули сразу несколько голосов, когда из люка показался Бьерн с длинным кривым кинжалом надсмотрщика в руке. С кинжала капала кровь и пьяно отблескивала в прорываемой струями закатного солнца накатывающейся полумгле. Качнуло корабль, завалило, волна хлестанула через борт, окатив всех с ног до головы и смывая кровь; надвинулась туча, хищно выметнула острый змеиный язык молнии, и обрушился на палубу громовый грохот.

Стефан, едва удержавшись на ногах, поймал миг, когда корабль снова стал ровно, и кинулся к Бьерну.

- Ты едва не опоздал, - поймав брошенный ромеем меч, рявкнул варанг. Его лицо было все в брызгах крови – своей или чужой? – а сзади него Стефан увидел две девичьи фигурки.

Закрывая собой девушек, оба попятились к борту.