Читаем Прощайте, скалистые горы! полностью

После завтрака Ланге и Стемсон легли спать в комнате командира взвода. Вчера до позднего вечера они о чём-то говорили вполголоса, и когда Чистяков вошёл к ним, Ланге отложил карандаш и торопливо сунул в карман какой-то исчерченный лист.

Чистяков, вспомнив совет Антушенко быть со спасёнными вежливым и осторожным, ещё больше насторожился и не спускал с иностранцев глаз.

Чистякову нужно было отправляться на склад за продуктами и, перед тем как выйти из землянки, он шепнул Громову:

— Смотри, сигнальщик, чтоб эти господа, — мичман кивнул на Ланге и Стемсона, — не выкинули какой-нибудь номер. Рот не разевай, а то мне кажется, что-то нечисто на горизонте.

Громов в ответ кивнул головой и, когда Чистяков с Ершовым ушли, заходил по землянке. Он заглянул в комнату, где спали Ланге со Стемсоном, и, увидев, что они не собираются «выкинуть какой-нибудь номер», решил сбегать к землянке командира роты за жестяными трубами для «буржуйки». Он нахлобучил шапку и выбежал из землянки.

Там, где лежали трубы, было пусто. Громов обыскал сопку около землянки, но труб нигде не было. Какой-то хозяйственный матрос раньше его захватил их с собой.

Громов вернулся в свою землянку нескоро и облегчённо вздохнул, не видя Чистякова с Ерошиным. Но радость его была недолгой. Он увидел пустые нары, на которых спал Ланге. В землянке его не было. Сначала Громов успокаивал себя тем, что тот, видимо, вышел по нужде, но чем дольше ждал его возвращения, тем сильнее тревожился. Он два раза выходил на сопку, смотрел вокруг с тоскливой надеждой и, опечаленный, возвращался в землянку. Когда около двери послышались шаги, Громов затаил дыхание, но тут же опустил глаза. В землянку вошли Чистяков и Ерошин.

Мичман не ругал Громова. Он посмотрел на него уничтожающим взглядом, закурил трубку и, подумав, приказал матросам найти Ланге, пусть даже если он провалился сквозь землю.

Но Ерошин с Громовым вернулись ни с чем, потные, усталые, недовольные и с виноватыми лицами.

Обедали молча и как будто нехотя. Только спасённые матросы съели свою норму с большим аппетитом и снова повалились на нары.

К концу дня возвратился Ланге. Прихрамывая, он прошёл по землянке, сел на нары. Он был без шапки, на левой щеке розовела ссадина. К нему подбежал Стемсон.

— Что-нибудь случилось? Надо перевязать?

Ланге смотрел себе на ноги, тяжело дышал.

Помолчав немного, он ответил:

— Я упал, скользко. Перевязывать нечего, — Ланге потрогал рукой ссадину, залпом выпил два стакана чая и, не раздеваясь, лёг на постель в комнате командира.

Как ни томительны были часы ожидания транспорта, вечер наступил быстро. Ерошин зажёг лампу. Ланге и Стемсон громко разговаривали в комнатушке. Чистяков прошёл к ним и положил на стол обеденный паёк.

— Вы у немцев в тылу бывали? — неожиданно спросил его Ланге.

— А сейчас мы где?

— Нет там, дальше, — в Финляндии, в Норвегии?

Чистяков усмехнулся, как будто удивляясь наивности этого вопроса.

— На никелевых рудниках тоже были? — вступил в разговор Стемсон.

— Был, везде на своем пузе излазил: и на Никеле, и на Западной Лице, в Норвегии, — Чистяков начал нервничать.

— Ох, эти рудники! Они дали немцам много никеля, — Стемсон покачал головой. — До последних дней работают шахты… У меня идея! — вдруг воскликнул корреспондент. — Мичман! Вы можете хорошо заработать.

— На чём? — насторожился Чистяков.

— Напишите статью для нашей газеты. Ну… — он сделал большую паузу, взглянул на своего соотечественника. — Ну, например: «Концессия "Монд Никель" последние дни в руках врага». Вы интригующе должны изложить материал. Рудники работают до последнего дня. Вдруг наступление, русские выбивают врага из Заполярья — и Никель ваш. Вы видите шахты, ценнейшее американское оборудование — оно брошено врагом в панике.

Чистяков стоял задумчивый, пытаясь понять, чего от него хотят. Опять вспомнил совет Антушенко.

— Знаете, что я скажу вам? Раз последние дни в руках врага, пока суть да дело… Сами всё увидите.

— Напрасно беспокоитесь. Деньги сразу. У нас очень быстро делается… Решено! — перебил Стемсон, протянув карандаш и бумагу.

Чистяков сел на скамейку, положил на колени руки. С минуту он молча смотрел на Ланге и Стемсона.

— Я охотой в своё время увлекался, — нарушая молчание, начал мичман. — Для приманки на озеро сажал деревянную утку. Как живая была, ничего не скажешь, чистая работа. Поверите, даже крякала. Волна чуть качнет её, а она кряк-кряк. Но вот как раз в этом был изъян. Не умела она по-настоящему крякать, и я часто возвращался с охоты без пуха и пера. А однажды рассердился, сжёг это чучело на костре, — Чистяков достал кисет, стал закуривать.

— К чему вы рассказали эту сказку? — спросил Ланге, прислонившись к стенке землянки.

— А к тому рассказал, что вы грубо крякаете! Свернут вам шеи хозяева… — Чистяков не выдержал, сплюнул и вышел в матросский кубрик.

Когда мичман ушёл, Ланге наклонился к Стемсону и тихо шепнул ему на ухо:

— Болван!

— Что это?