Читаем Прощайте, скалистые горы! полностью

— Понимаешь, Ирочка, вернёмся навсегда домой, войдём уже не в класс, а в аудиторию, будем слушать лекции, потом часами сидеть в библиотеке… Эх, если бы не война, был бы я на третьем курсе университета.

— Ты на каком факультете хотел учиться?

— На филологическом. И ты знаешь, Ирочка, за эти три года моё желание нисколько не изменилось. Я даже, кажется, больше стал разбираться в литературе. Бывало, прочитаешь стихотворение или рассказ — и подумаешь только: «Хорошо написано!» или «Так, ничего интересного». А сейчас нет. Хочется вдуматься в каждую строчку, за что-то похвалить автора, за другое поругать, поспорить с ним… Размечтался я. Несколько строк всколыхнули всего. Да и как иначе, когда такие слова…

Ломов замолчал, а Ире хотелось, чтобы он продолжал говорить, чтобы он сказал, какими они будут друзьями после войны. Вдруг она улыбнулась уголками губ и, попросив Сергея подождать, скрылась за дверью землянки.

Ломов отошёл к камню, сел на него и сразу представил себе по рассказам Иры большой сибирский город, оборонный завод, механический цех. Сергей только никак не мог представить фрезерный станок, за которым работала Ира, и то, как она выполняла план более чем на тысячу процентов. «Гвардейская бригада», — говорила Ира о своих подругах, также награждённых орденами. «Какая она! Я бы, наверное, не смог», — подумал Сергей и встал.

Из землянки вышла Ира. Она держала в руках подушку, завёрнутую в одеяло, и ещё маленький свёрток, который дала Ломову.

— Тебе, — сказала она и пошла к дороге.

— Что это? — спросил Ломов, поравнявшись с Ирой и заглядывая в свёрток.

— Не смотри, Сережа! — предостерегающе остановила Ира, но уже было поздно.

Ломов раскрыл свёрток и, увидев в нём серые шерстяные носки, растерялся.

— Что ты, Ирочка! Зачем, у меня же есть.

— У тебя летние, а на дворе зима. Возьми, а то ой как обижусь.

Ломов был растроган заботой девушки. Они спустились в лощину и разошлись в разные стороны к своим землянкам.

…Антушенко недолго стоял около спасённых, пошёл к комбригу. Растокин завтракал. Вместо обычного приглашения к столу он протянул Антушенко шифровку из штаба командующего и сказал коротко, но возбуждённо:

— Читай!

Антушенко смотрел на весёлое лицо комбрига и, ещё не читая шифровки, догадался, что есть какие-то приятные новости. Он подсел к Растокину, начал читать.

— Завтра, Анатолий Прокопьич, с вечера начнём смену частей на передовой, — сказал Растокин и, опустив на край стола сжатые кулаки, добавил: — Потом — залпы пушек всего Рыбачьего… и… пойдут батальоны на запад… Теперь, видимо, днями.

— Отлично. Время работает на нас, — сказал Антушенко, кладя прочитанную шифровку на стол, и спросил: — Чего же нам со спасёнными делать?

— С первой оказией отправим в Мурманск.

— Нет, надо разобраться, — Антушенко подробно передал рассказ командира катера.

— Документы проверили? — спросил Растокин.

— Обязательно. Все они американцы, говорят по-английски. Потом негры… — Антушенко не договорил, пожал плечами. — Возможно, конечно, и заблудились они, только что-то мало я в это верю.

— Удивительное дело. Какой ненормальный рискнёт послать транспорты во вражеские воды без охранения?… Кроме того, вы знаете, американцы и англичане неплохо знают норвежские фиорды и в такую погоду исключена возможность заблудиться.

— Я тоже так думаю, — вставил Антушенко.

— А может быть… — Растокин не договорил, махнул рукой. — Не будем зря тратить время. Помести их к разведчикам, и чтоб глаз с них не спускали. Отправим на «большую землю», там разберутся. А теперь за дела, у нас их столько, Анатолий Прокопьич…

Весть о смене частей на переднем крае Муста-Тунтури быстро облетела все землянки бригады.

Четвёртый год стояли части на Рыбачьем. Подразделения менялись боевыми участками весной и осенью. Одни уходили с Муста-Тунтури, другие заступали на их место после отдыха в глубине полуострова.

С хребта немцы простреливали пулемётным огнём весь первый боевой участок, но связь с передовой не прекращалась. От камня к камню под огнём спешили связные, подносчики боеприпасов и продуктов, почтальоны подразделений, штабные работники, политотдельцы. Они шли на глазах у немцев, появлялись, исчезали. Вокруг рикошетили пули, выли мины, с визгом свистели осколки, а они двигались по «перешейку смерти», устремляясь к чёрному хребту, к мёртвому пространству.

…Ночью части бригады свернули свое хозяйство, готовясь к маршу. Задолго до рассвета навстречу друг другу потянулись колонны пехоты, повозок, автомашин. Тихо, бесшумно подходили всё ближе к переднему краю части бригады морской пехоты.

Забыв о предосторожности, с шумом шли с передовой сменившиеся подразделения. Они уходили на второй боевой участок, в тыл. Кончилась для них напряжённая обстановка боевой готовности, — идут на отдых. А какой там отдых? Опять занятия, учебные стрельбы, марши.

— Да, на передовой спокойнее, — соглашались матросы и всё шли, шли в тылы дальше от Муста-Тунтури.

К исходу четвёртого сентября было доложено командующему о полной передислокации частей бригады.