Читаем Пробуждение полностью

Поскольку день выдался погожий, мадам Вальмонде отправилась в Л’Абри повидать Дезире и младенца. Мысль о том, что у Дезире есть ребенок, смешила ее. Ведь еще вчера казалось, что Дезире сама почти младенец, когда месье, проезжая через ворота Вальмонде, нашел ее спящей в тени большой каменной колонны. У него на руках незнакомая малышка проснулась и начала звать папочку. Это все, что она могла сказать или сделать. Некоторые считали, что девочка, вероятно, забрела туда самостоятельно, потому что уже умела ходить. Однако преобладало мнение, что ее намеренно подкинули техасцы, поздно вечером переправившиеся со своим полотняным фургоном на пароме, который держал Котон Маис, через реку чуть ниже плантации. Со временем мадам Вальмонде отказалась от любых соображений, кроме одного: Дезире ниспослана ей благосклонным Провидением, видевшим, что родных детей у нее нет, чтобы девочка выросла красивой и послушной, привязчивой и искренней – и стала кумиром Вальмонде.

Неудивительно, что однажды, когда она стояла у каменной колонны, в тени которой спала восемнадцать лет назад, проезжавший мимо и увидевший ее там Арман Обиньи влюбился в нее. Так любовь настигала всех Обиньи, сражая их наповал. Удивительно было то, что Арман не полюбил ее раньше, ведь он знал Дезире с тех самых пор, как в восьмилетнем возрасте, после смерти матери, скончавшейся в Париже, отец привез его домой. Страсть, пробудившаяся в нем в тот день, когда он увидел девушку у ворот, была подобна лавине, пожару в прерии или стихии, сметающей на своем пути все препятствия.

Месье Вальмонде проявил здравомыслие и предложил хорошенько все обдумать, в первую очередь – неясное происхождение девушки. Арман заглянул Дезире в глаза и отмахнулся. Ему напомнили, что у нее нет имени. Но какое это имело значение, когда он мог дать ей одно из старейших и достойнейших имен Луизианы? Молодой человек заказал в Париже приданое и изо всех сил сохранял терпение, пока оно не прибыло, после чего Арман и Дезире поженились.

Мадам Вальмонде не видела Дезире и младенца четыре недели. Добравшись до Л’Абри, она, как всегда, содрогнулась при первом взгляде на него. Это было печальное место, много лет не знавшее облагораживающего присутствия хозяйки: старый месье Обиньи женился и схоронил супругу во Франции, ибо она слишком любила свою родину, чтобы ее покинуть. Островерхая черная крыша дома походила на капюшон монаха, надвинутый на широкие галереи, которые опоясывали оштукатуренное желтое здание. У стен росли большие, величественные дубы, и их густолиственные раскидистые ветви точно облачали строение в рясу. Под стать усадьбе Обиньи-младший тоже был суровым властителем, и при нем негры забыли про веселье, царившее во времена добродушного и снисходительного прежнего хозяина.

Молодая мать поправлялась медленно. Она вытянулась во весь рост на кушетке, утопая в мягком белом муслине и кружевах. Тут же, у нее на руке, лежал ребенок, заснувший у груди. Рядом с окном сидела желтокожая нянюшка, обмахивавшаяся веером.

Дородная мадам Вальмонде нависла над Дезире и поцеловала ее, на мгновение нежно сжав в объятиях. После чего обратила взор к младенцу.

– Это не тот ребенок! – с испугом в голосе воскликнула она.

В те времена Вальмонде говорили по-французски.

– Я знала, что тебя удивит, как он вырос, – засмеялась Дезире. – Маленький cochon de lait[132]! Посмотри на его ножки, мамочка, и на ручки, и на ноготки на пальчиках – настоящие ногти! Зандрине пришлось подстригать их сегодня утром. Верно, Зандрина?

Женщина царственно кивнула тюрбаном:

– Mais si, Madame[133].

– А как он плачет! – продолжала Дезире. – Просто оглушительно. На днях Арман услыхал его даже из хижины Ла-Бланшей.

Мадам Вальмонде не сводила с малютки глаз. Она взяла его на руки и подошла с ним к тому окну, где было светлее всего. Внимательно осмотрела дитя, после чего столь же испытующе изучила загорелое лицо Зандрины, глазевшей из окон на поля.

– Да, ребенок вырос, изменился, – медленно произнесла мадам Вальмонде, возвращая его матери. – А что говорит Арман?

Лицо Дезире озарилось светом подлинного счастья.

– О, Арман, мне кажется, самый гордый отец в приходе, прежде всего потому, что у него родился сын, продолжатель рода, хотя он и уверяет, что дочку любил бы не меньше. Однако я знаю, что это неправда. Я знаю, он говорит это, чтобы доставить мне удовольствие. И вот еще что, мамочка, – добавила она, притягивая к себе голову мадам Вальмонде и переходя на шепот, – с тех пор, как родился малыш, Арман никого еще не наказал – ни единого человека. Даже негритенка, который соврал, будто ошпарил ногу, чтобы отлынивать от работы, – он лишь рассмеялся и заметил, что мальчишка большой прохвост. О, мамочка, я так счастлива, и это пугает меня.