Читаем Пробуждение полностью

Артемиза же только таращилась на тетушку Флоринди с невозмутимым спокойствием.

– Я не собиралась на нее доносить, но после ее вранья мне ничего другого не оставалось!

– Оставьте ее в покое, тетушка Флоринди, – вмешалась мадам. – Где индюшки, Артемиза?

– Тама… – лаконично ответила Артемиза и помахала рукой, словно качая ручку насоса.

– Где это – «там»? – несколько нетерпеливо переспросила мадам.

– В курятнике!

Так оно и оказалось! Трех пропавших индюшек случайно заперли утром в курятнике, когда кормили цыплят. Во время поисков Артемиза по какой-то неизвестной причине спряталась за курятником и услыхала их приглушенное кулдыканье.

Выходя по утрам подметать свою маленькую галерею, мадам Селестен всегда надевала элегантные облегающие ситцевые пеньюары. Юрист Пакстон считал, что в сером пеньюаре с изящной складкой Ватто[135], к которому неизменно прилагался розовый бант на шее, она выглядит особенно привлекательной. Когда Пакстон в начале дня проходил мимо, направляясь в свою контору на улице Сен-Дени, мадам Селестен всегда подметала галерею.

Иногда он останавливался и перегибался через забор, чтобы непринужденно пожелать ей доброго утра, покритиковать либо похвалить ее розовые кусты или, когда у него имелось время, выслушать ее. А мадам Селестен обычно было что сказать. Одной рукой подобрав подол своего ситцевого пеньюара, в другой держа метлу и грациозно балансируя ею, она подходила к юристу, старавшемуся как можно удобнее облокотиться на штакетник.

Разумеется, мадам Селестен рассказывала ему о своих бедах. О ее бедах знали все.

– В самом деле, мадам, – заметил ей однажды Пакстон серьезным, рассудительным тоном юриста, – человеческой натуре – женской натуре – не под силу такое выносить. Вот вы трудитесь не покладая рук – (она покосилась на свои розовые пальцы, видневшиеся сквозь прорехи растянувшихся замшевых перчаток) – шьете, даете уроки музыки, беретесь за любую работу, чтобы прокормить себя и двух малышей.

При перечислении превратностей ее судьбы хорошенькое личико мадам Селестен просияло от удовольствия.

– Ваша правда, судья. За последние четыре месяца я не видела ни одного пятицентовика – ни единого! – о котором могла бы сказать, что его дал или прислал мне Селестен.

– Негодяй! – пробормотал себе в бороду Пакстон.

– И pourtant[136], – продолжала женщина, – говорят, что в Александрии он зарабатывает кой-какие деньги, когда хочет.

– Надо думать, вы не виделись с ним несколько месяцев? – предположил адвокат.

– Прошло добрых полгода с тех пор, как я видела Селестена в последний раз, – призналась мадам.

– Вот именно, я же говорю: он практически бросил вас, он не в состоянии вас содержать. Я бы ничуть не удивился, узнав, что он дурно обращался с вами.

– Ну, вы же понимаете, судья, – уклончиво кашлянула женщина, – чего ожидать от пьющего человека? Если бы вы знали, какие обещания он мне давал! Ах, будь у меня столько долларов, сколько обещал мне Селестен, мне бы не пришлось работать, je vous garantis[137].

– По моему мнению, мадам, вы сделаете глупость, если будете терпеть все это и дальше, когда существует бракоразводный суд, способный освободить вас.

– Вы уже говорили об этом, судья, я собираюсь поразмыслить насчет развода. Полагаю, что вы правы.

Мадам Селестен поразмыслила насчет развода, после чего упомянула об этом, и Пакстон серьезно заинтересовался этим вопросом.

– Знаете, что касается развода, судья, – сказала мадам Селестен, поджидавшая его в то утро, – я разговаривала со своими родными и друзьями, и вот что я вам скажу: все они против развода.

– Само собой; в нашем креольском обществе этого следовало ожидать, мадам. Я предупреждал, что вы столкнетесь с неприятием и вам придется сопротивляться ему.

– О, не бойтесь, я буду сопротивляться! Маман утверждает, что это позор и подобного в семье еще не бывало. Но маман хорошо так говорить. Разве ей когда-нибудь приходилось трудно? Она велит мне непременно сходить посоветоваться с отцом Дюшероном – это мой духовник, понимаете ли. Что ж, я схожу, судья, чтобы потрафить маман. Но ни один духовник в мире не заставит меня теперь мириться с поведением Селестена.

Пару дней спустя мадам Селестен снова поджидала Пакстона на галерее.

– Знаете, судья, я опять насчет развода.

– Да, да, – подхватил юрист, с удовольствием подмечая в ее карих глазах и изгибе красивого ротика признаки решимости. – Вероятно, вы повидались с отцом Дюшероном и вновь вынуждены были сопротивляться неприятию.

– О, то была превосходная отповедь, уверяю вас. Я думала, что разглагольствованиям о греховном проступке и дурном примере не будет конца! Он говорит, что умывает руки. Я должна идти к епископу.

– Надеюсь, вы не позволите епископу разубедить вас, – пробормотал Пакстон с беспокойством, которого сам не мог объяснить.

– Вы меня еще не знаете, судья, – рассмеялась мадам Селестен, отвернулась и взмахнула метлой, давая понять, что беседа окончена.

– Ну, мадам Селестен, что епископ? – Пакстон стоял, держась за расшатанные планки штакетника.

Мадам его не заметила.