Читаем Пробуждение полностью

Потом эта старая песня – жалоба влюбленного, лишившегося своей подруги, – всплыла в ее памяти, а вместе с ней история, которую Манна Лулу собиралась рассказать мадам, лежавшей в роскошной кровати красного дерева и ожидавшей, когда ее, обмахивая веером, уложат спать под звуки одной из историй Манны Лулу. Старая негритянка уже вымыла хорошенькие белые ножки своей госпожи и любовно поцеловала их, сперва одну, потом другую. Расчесала ее прекрасные волосы, мягкие и блестящие, как атлас, такого же цвета, как обручальное кольцо мадам. И теперь, вернувшись в комнату, тихо подошла к кровати и, сев на нее, начала бережно обмахивать мадам Делиль веером.

У Манны Лулу не всегда имелись в запасе истории, потому что мадам желала слушать только те, которые случились на самом деле. Но сегодня вечером Манна Лулу нашла подходящую историю – повесть о прекрасной Зораиде – и поведала ее своей госпоже на мягком креольском наречии, певучесть и очарование которого не передать никакими английскими словами.

– У прекрасной Зораиды были такие темные, такие красивые глаза, что любой мужчина, который слишком долго вглядывался в их глубины, непременно терял голову, а иногда и сердце. Ее нежная, гладкая кожа имела оттенок café-au-lait[196]. Что до ее элегантных манер, svelte[197], грациозной фигуры, то им завидовала половина дам, наносивших визиты хозяйке Зораиды, мадам Деларивьер.

Неудивительно, что Зораида была пленительна и утонченна, как самая изысканная дама с la rue Royale[198]: она с младенчества воспитывалась вместе со своей госпожой. Ее пальчики никогда не выполняли работы грубее, чем шитье тонких муслиновых одеяний. У нее даже была собственная маленькая чернокожая служанка.

Мадам, которая была не только ее хозяйкой, но и крестной матерью, частенько говаривала ей: «Помни, Зораида, когда ты будешь готова выйти замуж, свадьба должна быть под стать твоему воспитанию. Она пройдет в кафедральном соборе. Подвенечное платье, corbeille[199] – у тебя все будет самое лучшее, я лично позабочусь об этом. Ты ведь знаешь, месье Амбруаз готов, стоит тебе слово сказать только, а его хозяин согласен сделать для него столько же, сколько я для тебя. Этот союз будет угоден мне во всех отношениях».

В то время месье Амбруаз был лакеем доктора Лангле. Прекрасная Зораида ненавидела этого маленького мулата с пышными, как у белого человека, бакенбардами и жестокими, лживыми, как у змеи, глазками. Потупив озорной взгляд, она говорила: «Ах, nénaine[200], я так счастлива, так довольна здесь, рядом с вами. Сейчас мне не хочется выходить замуж. Может, в следующем году или через год».

Мадам снисходительно улыбалась и напоминала Зораиде, что женские чары не вечны.

Но истинная причина заключалась в том, что Зораида увидела le beau[201] Мезора, танцевавшего на площади Конго бамбулу[202]. Это необычайное зрелище приковывало к месту. Мезор был строен, как кипарис, и горделив, как король. Его по пояс обнаженное тело напоминало колонну из черного дерева и блестело, как масло.

С того момента, как бедная Зораида увидела в глазах le beau Мезора яростное пламя, зажженное будоражащими звуками бамбулы, и величавые движения его великолепного тела, которое покачивалось и извивалось в танце, сердце в ее груди изнывало от любви к нему.

Но когда чуть позже она признала его, и он подошел к ней, чтобы поговорить, в глазах его уже не было яростного блеска, и она увидела в них лишь доброту, а в его голосе услышала лишь нежность, ибо любовь овладела и Мезором, а Зораида пребывала в небывалом до того смятении. Когда Мезор не танцевал на площади Конго бамбулу, он, босой и полуголый, мотыжил сахарный тростник за городом, на поле своего хозяина. Как и месье Амбруаз, Мезор принадлежал доктору Лангле.

Однажды, стоя перед госпожой на коленях и натягивая на ножки мадам тончайшие шелковые чулки, Зораида сказала: «Nénaine, вы часто говорили со мной о замужестве. Теперь я наконец выбрала себе мужа, но это не месье Амбруаз. Я хочу выйти за le beau Мезора, и ни за кого больше». Сказав это, Зораида закрыла лицо руками, потому что догадывалась, и догадка ее была вполне верной, что госпожа очень рассердится.

В самом деле, от гнева мадам Деларивьер сперва потеряла дар речи. Когда она наконец заговорила, то лишь затем, чтобы раздраженно выпалить:

«За этого негра! За этого негра! Bon Dieu Seigneur[203], но это уже слишком!»

«А сама я разве белая, nénaine?» – возразила Зораида.

«Ты белая! Malheureuse![204] Ты заслуживаешь, чтобы тебя выпороли, как обычную рабыню; ты доказала, что ничем не лучше худшей из них».

«Я не белая, – почтительно и мягко настаивала Зораида. – Доктор Лангле отдаст мне в мужья своего раба, но никогда не отдал бы сына. И поскольку я не белая, позвольте мне выбрать среди своих соплеменников того, кто покорил мое сердце».