Читаем Пробуждение полностью

– A, c’est vous, Calixta?![189] – воскликнула она. – Comment ça va, mon enfant?[190]

– Tcha va b’en; et vous, mam’zélle?[191]

Алсе перемахнул через низкие перила и последовал за Клариссой, не сказав Каликсте ни слова и даже не оглянувшись. Молодой человек совсем забыл, что расстается с ней. Но Кларисса что-то прошептала ему, он обернулся, чтобы пожелать Каликсте доброй ночи, и протянул руку, чтобы помочь перебраться через перила. Однако Каликста притворилась, что не заметила этого.

– Как же так? Ты сидишь здесь одна, Каликста? – Это Бобино обнаружил девушку на скамье.

Танцующие еще не выходили. В слабом сером свете, пробивавшемся на востоке, Каликста походила на привидение.

– Да, одна. Сходи в parc aux petits и спроси у тетушки Олиссы, где моя шляпка. Она знает. Я хочу вернуться домой.

– Как ты приехала?

– Пришла пешком, вместе с Кото. Но уйду одна. Не буду их дожидаться. Я совершенно вымотана.

– Можно мне пойти с тобой, Каликста?

– Мне все равно.

Позже они вдвоем пересекли участок прерии и пошли по краю поля, спотыкаясь в неверном свете. Бобино велел девушке приподнять подол платья, которое намокло и испачкалось, потому что она рвала руками сорняки и траву.

– Мне все равно, в любом случае оно пойдет в стирку. Ты все время твердил, что хочешь жениться на мне, Бобино. Что ж, коли не передумал, я не возражаю.

Смуглое суровое лицо молодого акадийца озарилось светом внезапного и всепоглощающего счастья. От радости Бобино лишился дара речи. У него перехватило дыхание.

– О, что ж, если не хочешь… – небрежно уронила Каликста, делая вид, что задета его молчанием.

– Bon Dieu! Ты ведь знаешь, что твои речи свели меня с ума. Ты серьезно, Каликста? Ты не откажешься от своего решения?

– Не сомневайся, Бобино. Я серьезно. Tiens! – И девушка протянула ему руку, словно делец, закрепляющий соглашение рукопожатием.

Бобино осмелел от счастья и попросил Каликсту поцеловать его. Та повернула к нему свое лицо, которое после ночных увеселений сделалось почти безобразным, и пристально посмотрела ему в глаза.

– Я не хочу целовать тебя, Бобино, – проговорила девушка, вновь отворачиваясь. – Не сегодня. Как-нибудь в другой раз. Bonté divine![192] И ты еще недоволен!

– О, я доволен, Каликста, – отозвался он.

Когда они ехали через рощу, у Клариссы распустилась подпруга, и они с Алсе спешились, чтобы затянуть ее.

Молодой человек в двадцатый раз спросил у нее, что случилось дома.

– Кларисса, что? Какое-то несчастье?

– Ah Dieu sait![193] Несчастье лишь у меня.

– У тебя?!

– Я видела, как ты уезжал прошлой ночью, Алсе, с этими седельными сумками, – запинаясь, проговорила Кларисса, пытаясь заниматься седлом, – и заставила Брюса все мне рассказать. Он объяснил, что ты уехал на бал и тебя не будет дома две недели. Я решила, Алсе… что, быть может, ты собрался в… в Ассампшен. На меня нашло затмение. И тогда я поняла, что, если ты не вернешься прямо сейчас, ночью, я этого не вынесу. – Девушка уткнулась лицом в руку, которая, пока она говорила, покоилась на седле.

Алсе начал гадать, уж не влюблена ли она в него. Но прежде чем он поверит в это, Кларисса сама должна ему признаться. И когда она призналась, он – совсем как Бобино – подумал, что мир перевернулся. Ведь только на прошлой неделе циклон чуть не разорил его. А теперь этот циклон кажется нелепой шуткой. Еще час назад он целовал Каликсту в маленькое ушко и нашептывал ей всякую чепуху. А теперь будто и не было никакой Каликсты. Единственной, все заслонившей реальностью мира была Кларисса, которая стояла сейчас перед ним и говорила, что любит его.

Издалека послышались частые пистолетные выстрелы, но не встревожили молодых людей. Они знали, что это всего лишь негритянские музыканты, которые вышли во двор, чтобы, согласно обычаю, выстрелить из пистолетов в воздух и объявить: «Le bal est fini»[194].

Летняя ночь была знойной и тихой, ни малейшее дуновение не колебало воздух над болотом. Далеко за байю Сент-Джон во мраке тут и там поблескивали огни, а в темном небе над водой мерцало несколько звезд. По байю медленно и лениво скользил вышедший из озера люгер. Мужчина в лодке пел песню. Ее приглушенные звуки доносились до ушей черной, как сама эта ночь, старой Манны Лулу, которая вышла на галерею, чтобы распахнуть ставни. Припев отдаленно напомнил женщине полузабытый старинный креольский романс, и она начала вполголоса напевать его, открывая ставни: