Читаем Пробуждение полностью

– Они напишут под ним: «Это презренный каджун с байю Теш»!

Кровь отхлынула от лица Мартинетты, сделавшегося мертвенно-бледным, а в следующее мгновение вновь стремительно прилила к щекам. Глаза защипало от боли, точно наполнившие их слезы были обжигающе горячи.

– Я таких людей знаю, – продолжала тетушка Дайси, снова принимаясь гладить. – У этого приезжего есть маленький сынишка, не слишком еще большой, чтобы его можно было отшлепать. Так вот, этот маленький постреленок влетает сюда вчера с аппаратом в руках. И расшаркивается: «Доброе утро, мадам. Будьте любезны, не могли бы вы постоять, как стоите сейчас, и позволить мне сделать ваш снимок?» Я отвечаю, что сейчас еще не такой снимок с него сделаю, ежели он тотчас не уберется отсюда. А он говорит, что просит у меня прощения за свое вторжение. Вот как они смеют разговаривать со старыми негритянками! Это ясно показывает, что он не знает своего места.

– А что он, по-вашему, должен был вам сказать, тетушка Дайс? – спросила Мартинетта, пытаясь скрыть огорчение.

– Я хочу, чтобы он пришел и сказал: «Как поживаете, тетушка Дайси? Не будете ли вы так любезны надеть новое выходное ситцевое платье и чепец и отойти от гладильной доски, а я вас сфутуграхирую». Вот что должен был сказать воспитанный мальчик.

Мартинетта встала и медленно пошла к выходу. На пороге хижины она обернулась и осторожно заметила:

– Я думаю, это Уилкинс рассказывает вам, как разговаривают те люди у мистера Хэллета.

Девушка не пошла в лавку, как собиралась, а побрела обратно, домой. На ходу в кармане у нее позвякивали серебряные доллары. Ей захотелось швырнуть их через все поле: они почему-то казались ей платой за позор.

Солнце зашло, на байю серебристым лучом опускались сумерки, окутывая поля серым туманом. Эварист, худой и сутулый, поджидал дочь в дверях хижины. Он уже развел огонь из хвороста и веток и поставил чайник. Девушку он встретил медлительным, серьезным, вопрошающим взглядом, удивленный тем, что видит ее с пустыми руками.

– Почему ты ничего не несешь из лавки, Мартинетта?

Та вошла и бросила свой клетчатый капор на стул.

– Я туда не заходила, – сказала она и с внезапным раздражением добавила: – Ты должен пойти и вернуть эти деньги; тебе нельзя сниматься.

– Но, Мартинетта, – мягко перебил ее отец, – я ему обещал, а после он даст мне еще немного денег.

– Если даже он отсыплет тебе кучу денег, ты не должен сниматься. Знаешь, какую подпись он хочет сделать под этим снимком, чтобы все ее прочитали? – Мартинетта не могла поведать ему всю ужасную правду в том виде, в каком услышала ее из уст тетушки Дайси; она не могла причинить отцу столь сильную боль. – Он собирается написать: «Каджун с байю Теш».

Эварист поморщился.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Слыхала. И знаю, что это правда.

Вода в чайнике закипела. Эварист подошел, налил немного воды в воронку с кофе и оставил ее стекать. После чего сказал дочери:

– Верни-ка ты, пожалуй, завтра утром эти два доллара. А что до меня, я отправлюсь на озеро Каранкро ловить рыбу.

На следующее утро за довольно поздним завтраком у мистера Хэллета собрались несколько мужчин. Просторную пустую столовую оживляли весело полыхавшие в широком камине поленья, лежавшие на массивных таганах. Повсюду лежали ружья, рыболовные снасти и другие спортивные принадлежности. За Уилкинсом, негритянским пареньком, который прислуживал за столом, бесцеремонно следовала по пятам пара прекрасных псов. Стул рядом с мистером Саблетом, который обычно занимал его маленький сынишка, был пуст, так как ребенок рано утром ушел на прогулку и еще не вернулся.

Примерно в середине завтрака мистер Хэллет заметил Мартинетту, стоявшую снаружи, на галерее. Дверь в столовую бо́льшую часть времени оставалась распахнутой.

– Не Мартинетта ли там, Уилкинс? – спросил молодой плантатор с веселым лицом.

– Она самая, сэр, – ответил Уилкинс. – Стоит с самого рассвета – похоже, хочет пустить в галерее корни.

– Чего, бога ради, ей надо? Спроси, чего ей надо. И скажи, чтобы она подошла к огню.

Мартинетта нерешительно вошла в столовую. Ее маленькое смуглое личико едва виднелось в глубине клетчатого капора. Голубая бумазейная юбка едва доходила ей до тонких лодыжек, которые должна была прикрывать.

– Bonjou[210], – пролепетала девушка с легким кивком, обращенным ко всей компании сразу.

Она обвела взглядом стол, ища «приезжего джентльмена», и сразу распознала его по прямому пробору и остроконечной бородке. Мартинетта подошла, положила рядом с его тарелкой два серебряных доллара и хотела удалиться, не дав никаких объяснений.

– Погоди, Мартинетта! – окликнул ее плантатор. – Что за пантомима? Растолкуй-ка, малышка.

– Мой папа не хочет сниматься, – с некоторой робостью ответила девушка.

Она уже направлялась к выходу и, произнося эти слова, обернулась. Ее беглый взгляд уловил многозначительную улыбку, которой обменялись мужчины. Она быстро развернулась и заговорила смелым и высоким от волнения голосом:

– Мой папа – презренный каджун. Он не потерпит, чтобы под его снимком поместили такую подпись!