Читаем Пробуждение полностью

Но днем, в лавке Фридхаймера, где он покупал цепь, Бобино услыхал, как кто-то говорит, что на балу будет Алсе Лабальер. Теперь и дикие лошади не сумели бы его удержать. Он знал – точнее, не знал, – что произойдет, если красивый молодой плантатор явится на бал, как иногда делал. Если Алсе бывал в серьезном настроении, он мог просто отправиться в карточный салон и сыграть партию-другую или постоять на галереях, обсуждая со стариками урожай и политику. Однако трудно было сказать наверняка. «Выпьет стакан-другой, и в него вселится дьявол» – вот что подумал Бобино, вытирая пот со лба красным головным платком. То же воздействие могут оказать блеск в глазах Каликсты, ее мелькнувшая лодыжка или взметнувшийся подол юбки. Да, Бобино пойдет на бал.

В том году Алсе Лабальер засеял девятьсот акров рисом. В землю были вложены немалые деньги, но прибыль обещала быть громадной. Старая мадам Лабальер, плывя в своем белом volante[178] по просторным галереям, прикидывала все это в уме. Кларисса, ее крестница, вносила свою лепту, и вместе они возвели куда больше воздушных замков, чем нужно. В то время Алсе работал как вол, и если он не уморил себя, то лишь потому, что имел железное здоровье. Для него было обычным делом возвращаться с поля почти выбившимся из сил и насквозь мокрым. Если к ним кто-то приходил, Алсе не обращал внимания. Занимать посетителей он предоставлял матери и Клариссе. Гости являлись часто: это были молодые мужчины и женщины, которые приезжали из города, находившегося всего в нескольких часах езды, навестить его прекрасную родственницу. Чтобы увидеть ее, стоило пуститься и в гораздо более дальний путь. Кларисса была изысканна, как лилия, вынослива, как подсолнух, стройна, высока, грациозна, как тростник, растущий на болоте. То холодна, то добра, то жестока – и все это в равной степени раздражало Алсе.

Ему нередко хотелось вышвырнуть этих посетителей из дома. В первую очередь мужчин с их повадками и манерами, с их веерами, как у женщин, и качанием в гамаках. Он побросал бы всех с плотины в реку, если бы это не значило убить их. Таков был Алсе. Но он, должно быть, спятил в тот день, когда вернулся с рисового поля, перепачканный после тяжелой работы, схватил Клариссу за руки и, задыхаясь, выпалил ей в лицо залп горячих, обжигающих слов любви. Ни один мужчина не признавался ей в любви подобным образом.

– Месье! – бестрепетно проговорила девушка, глядя ему прямо в глаза.

Руки Алсе опустились, и взгляд его дрогнул под ее холодными, спокойными, ясными глазами.

– Par exemple![179] – презрительно процедила Кларисса, отворачиваясь от него и умело поправляя тщательно продуманный туалет, который он так грубо привел в беспорядок.

Это произошло за день или два до того, как налетел циклон, точно стальным лезвием прошедшийся по рису. Это было ужасно: он обрушился слишком быстро, безо всякого предупреждения, не дав возможности поставить свечку или поджечь кусочек священной пальмы. Старая мадам, не скрываясь, плакала и перебирала четки, как сделал бы ее сын Дидье, житель Нового Орлеана. Если бы подобное случилось с Альфонсом Лабальером, выращивавшим хлопок в Накитоше, он бы бесновался и бушевал под стать самому циклону, на несколько дней сделав пребывание рядом с ним невыносимым. Но Алсе воспринял несчастье иначе. Он осунулся, посерел и будто воды в рот набрал. Его молчание страшило. Чуткое сердце Клариссы растаяло, но когда она произнесла нежные, вкрадчивые слова сочувствия, Алсе выслушал их с немым равнодушием. Потом Кларисса и ее nénaine[180] снова рыдали в объятиях друг друга.

Через одну-две ночи, когда Кларисса подошла к окну, чтобы преклонить в лунном свете колени и помолиться перед отходом ко сну, она увидела, что негр Брюс, слуга Алсе, бесшумно подвел оседланную лошадь хозяина к краю газона, окаймлявшего гравийную дорожку, и остановился рядом. Вскоре она услышала, как Алсе вышел из своей комнаты, находившейся под ее спальней, и пересек нижнюю галерею. Когда он выступил из тени и очутился в полосе лунного света, девушка заметила у него в руках пару туго набитых седельных сумок, которые он тотчас перекинул через спину животного. Затем Алсе, не теряя времени, забрался в седло и, перекинувшись несколькими словами с Брюсом, пустил лошадь вскачь, не приняв, в отличие от негра, никаких мер предосторожности к тому, чтобы избежать шороха гравия.

Кларисса и не подозревала, что Алсе имеет привычку тайно уезжать с плантации, да еще в такой час, ибо была почти полночь. И если бы не красноречивое наличие седельных сумок, она бы вернулась в постель, ограничившись удивлением, досадой и неприятными снами. Однако теперь была не в силах сдержать нетерпение и тревогу. Торопливо отодвинув засовы на двери, выходившей на галерею, девушка вышла наружу и тихонько окликнула старого негра.

– Боже милосердный! – ахнул тот. – Мисс Кларисса! Я было принял вас за привидение!

Он добрался до середины длинной широкой лестницы. Кларисса стояла на верхней площадке.

– Брюс, куда уехал месье Алсе? – спросила она.