Читаем Пробуждение полностью

Луна уже не светила и не могла направить ее стопы по знакомой дорожке к дому. Самый яркий свет на небе испускала Венера, низко висевшая на востоке. Летучие мыши перестали биться крыльями о руины. Уснул даже пересмешник, много часов щебетавший на старом тутовом дереве. Перед рассветом землю окутала непроглядная тьма. По сырой, цепляющейся за ноги траве, раздвигая руками тяжелый мох, хлеставший ее по лицу, мадам Пелажи спешила домой, к Полине. Она ни разу не оглянулась на руины, черная громада которых среди окружающей мглы напоминала гигантское чудовище.

Чуть больше года спустя преображение, которое претерпело старое имение Вальме, стало предметом разговоров и удивления всего Кот-Жуайез. Напрасно взгляд искал руины; их больше не было, как не было и бревенчатого домика. Но на открытом месте, освещенное солнцем и овеваемое ветерком, стояло изящное сооружение из дерева, которое поставляли леса штата. Оно покоилось на прочном кирпичном фундаменте.

В углу уютной галереи сидел Леандр, куря послеобеденную сигару и болтая с заглянувшими к нему соседями. Ныне это было его pied à terre[173], дом, где обитали его сестры и дочь. Из-под деревьев и из дома, где играла на фортепиано Малютка, доносился смех молодежи. Девушка с воодушевлением юной артистки извлекала из клавиатуры звуки, которые казались восхищенной мамзель Полине, стоявшей рядом, невероятно прекрасными. Возрождение Вальме отразилось и на мамзель Полине. Щеки ее округлились и стали почти такими же румяными, как у Малютки. Она сбросила с себя несколько лет.

Мадам Пелажи беседовала с братом и его друзьями. Затем повернулась и ушла, ненадолго задержавшись, чтобы послушать игру Малютки. Но остановилась лишь на минуту. Женщина завернула за угол веранды и оказалась одна. Она стояла там, гордо выпрямившись, держась за перила и спокойно глядя вдаль, на поля.

Мадам Пелажи была в черном, с перекрещенным на груди белым платком, который она всегда носила. Ее густые блестящие волосы возвышались надо лбом подобно серебряной диадеме. В глубоких темных глазах тлели огоньки, которым уже не суждено было разгореться. Мадам очень постарела. Казалось, с той ночи, когда она попрощалась со своими видениями, прошли не месяцы, а годы.

Бедная мадам Пелажи! Все могло быть иначе! Под напором юного, жизнерадостного существа она была вынуждена выйти на свет, но душа ее так и осталась в тени руин.

Бобино, этот большой смуглый добродушный Бобино, не собирался идти на бал, хотя и знал, что там будет Каликста. Ибо что приносили эти балы, кроме душевной боли и тошнотворного отвращения к работе на всю неделю, пока опять не наступал субботний вечер и мучения не начинались заново? Почему вместо этой маленькой испанской чертовки он не полюбил Озейну, которая готова пойти за него хоть завтра, Фрони или любую другую из дюжины им подобных? Стройная нога Каликсты, в отличие от ноги ее матери, никогда не топтала кубинскую землю, и все же в венах ее текла испанская кровь. По этой причине жители прерий прощали ей многое из того, чего не потерпели бы в собственных дочерях и сестрах.

Ее глаза (Бобино вспоминал ее глаза и ощущал слабость)… Самые голубые, самые сонные, самые дразнящие глаза, какие когда-либо смотрели на мужчину. Он вспоминал ее льняные волосы с тугими, как у мулатки, завитками, широкий улыбающийся рот и нос со вздернутым кончиком, дородную фигуру, голос, напоминавший звучное певческое контральто, с интонациями, верно нашептанными ей самим Сатаной, ибо в акадианской прерии больше некому было научить ее этим трюкам. Бобино вспоминал все это, прокладывая борозды на своем тростниковом поле.

Год назад о ней даже поползли скандальные слухи, когда она приехала в Ассампшен, – но зачем об этом говорить? Все уже забыли. «C’est Espagnol, ça»[174], – говорило большинство людей, снисходительно пожимая плечами. «Bon chien tient de race»[175], – попыхивая трубками, бормотали старики, взволнованные воспоминаниями. Дело ничем не закончилось, только Фрони припомнила это Каликсте, когда однажды в воскресенье девицы поссорились и подрались из-за кавалера на ступенях церкви после мессы. Каликста выругалась на прекрасном акадианском французском с истинно испанским пылом и отвесила Фрони пощечину. Фрони ударила ее по спине. «Tiens, cocotte, va!»[176] – «Espèce de lionèse; prends ça, et ça!»[177] В конце концов пришлось вмешаться самому кюре и помирить их. Бобино вспоминал все это и не хотел идти на бал.