Читаем Пробуждение полностью

– Муж мой, – выдохнула мадам Дельманде, – ты узнаешь меня… свою жену?

Маленькая девочка весело играла с желтой монеткой.

Бертран стоял почти не дыша, похожий на высеченного из мрамора юного Актеона.

Бродяга долго вглядывался в молящее лицо женщины, после чего отвесил учтивый поклон.

– Мадам, – произнес он, – старый солдат, раненный в битве при Геттисберге, просит любезно оказать ему и двум его маленьким деткам гостеприимство.

Когда началась война, на Кот-Жуайез стоял представительный особняк красного кирпича, обликом своим напоминавший Пантеон. Его окружала роща величавых вечнозеленых дубов.

Тридцать лет спустя от него остались лишь толстые стены, густо опутанные лианами, сквозь которые кое-где виднелся тусклый красный кирпич. Огромные круглые колонны уцелели, до некоторой степени сохранилось и каменное мощение передней и галереи. На всем протяжении Кот-Жуайез не было другого столь великолепного дома. Все знали об этом, как и о том, что в далеком 1840 году его возведение обошлось Филиппу Вальме в шестьдесят тысяч долларов. Никому не грозила опасность забыть этот факт, пока была жива его дочь Пелажи. Эту царственную седовласую особу пятидесяти лет называли «мадам Пелажи», хотя она была незамужней, как и ее сестра Полина, сущее дитя в глазах мадам Пелажи, – дитя тридцати пяти лет от роду. Сестры обитали вдвоем в трехкомнатном домике, почти под сенью руин особняка. Они жили мечтой, мечтой мадам Пелажи восстановить когда-нибудь старый дом.

Грустно рассказывать о том, как они положили на достижение этой цели свое существование. Как тридцать лет копили доллары и сберегали пятицентовики, а все же не собрали и половины! Но мадам Пелажи была уверена, что у нее впереди еще двадцать лет жизни, а у сестры, по ее расчетам, гораздо больше. А чего только не может случиться за двадцать… за сорок лет?

Частенько в погожие дни сестры вдвоем пили черный кофе, устроившись на вымощенной каменными плитами галерее, кровлей которой служило синее небо Луизианы. Они любили сиживать там в тишине, довольствуясь лишь обществом друг друга и блестящих любопытных ящериц, болтая о старых временах и помышляя о новых, а легкий ветерок шевелил потрепанные лианы на вершинах колонн, где гнездились совы.

– Мы не можем надеяться, что все останется, как было раньше, Полина, – говорила мадам Пелажи. – Вероятно, мраморные колонны в салоне придется заменить деревянными и обойтись без хрустальных канделябров. Ты готова к этому, Полина?

– О да, Sesœur[166], я буду готова.

Бедная маленькая мамзель Полина всегда отвечала «Да, Sesœur», «Нет, Sesœur» или «Как пожелаешь, Sesœur». Ибо что она помнила о той прежней жизни и о былом великолепии?

В ее памяти остались лишь мимолетные проблески, полуосознанные видения юного, небогатого событиями существования, а затем – оглушительный крах. То есть приближение войны, восстание рабов, безумие и суматоха, завершившаяся пожаром, из которого ее благополучно вынесли сильные руки Пелажи и перенесли в бревенчатую хижину, которая по-прежнему служила им домом.

Их брат Леандр помнил больше, чем Полина, и меньше, чем Пелажи. Он предоставил управление большой плантацией со всеми ее воспоминаниями и традициями старшей сестре и уехал жить в города. Это было много лет назад. Теперь дела Леандра часто призывали его в дальние поездки, и его оставшуюся без матери дочь было решено отправить к тетушкам на Кот-Жуайез.

Сестры говорили об этом, прихлебывая кофе на разрушенной галерее. Мамзель Полина была ужасно взволнована, об этом свидетельствовал румянец, пылавший на ее бледном, нервном лице, она беспрестанно сжимала и разжимала свои тонкие пальцы.

– Но что мы будем делать с Малюткой, Sesœur? Где мы ее положим? Как нам ее развлекать? Ах, Seigneur[167]!

– Она будет спать на койке в соседней с нашей спальне, – ответила мадам Пелажи, – и жить той же жизнью, что и мы. Девочка знает, как мы живем и для чего, ее отец рассказал ей об этом. Она знает, что у нас есть деньги и мы могли бы растранжирить их, если бы захотели. Не тревожься, Полина, будем надеяться, что Малютка – настоящая Вальме.

Затем мадам Пелажи с величавой неторопливостью поднялась и отправилась седлать свою лошадь, ведь ей еще предстояло совершить последний за день объезд полей, а мамзель Полина стала медленно пробираться по густой траве к дому.

Приезд Малютки, которая привезла с собой напряженную атмосферу малознакомого внешнего мира, стал потрясением для обеих сестер, наполнив их сонную жизнь. Девушка была почти столь же высока, как ее тетушка Пелажи, в ее темных глазах отражалась радость, как в тихом пруду отражается свет звезд, ее округлые щеки имели оттенок ярко-розовой лагерстремии. Мамзель Полина поцеловала ее и затрепетала. Мадам Пелажи посмотрела ей в глаза испытующим взглядом, который, казалось, искал в живом настоящем сходство с прошлым.

И сестры освободили меж собой место для этой юной жизни.