– Вы, художники, возбуждаетесь… пока меня рисуете… представляете себе, что я беру в руку вашу «кисть»…

– Кики, мужчины – это твоя судьба.

– Разве это моя вина, что вы такие любопытные? Вы постоянно что-то ищете у меня между ног…

Теперь я двигаюсь очень быстро – и она тяжело дышит, впиваясь ногтями мне в лопатки. У нее наступает спазм, который я уже хорошо знаю; она достигает оргазма на несколько мгновений раньше меня.

Наши тела, наконец, разъединяются, и мы падаем на спину, глядя на небо и держась за руки. Только в этот момент мы замечаем, что несколько соседей наблюдают за нами, выставившись из окон, и среди них – хозяйка пансионата.

– У нас зрители.

– Тебя это удивляет? – Кики весело улыбается. – У меня всегда есть зрители.

Кики берет свое пальто и прикрывается, потом резко говорит глазеющим:

– Представление окончено! Можете быть свободны!

Потрясенные, развеселившиеся или безразличные, они по очереди исчезают из окон. Кроме хозяйки пансионата.

– Синьор Модильяни, вы здесь больше не желанный гость.

После этих слов она тоже исчезает за стеклом. Кики повторяет за ней с грустной улыбкой:

– Ты больше не желанный гость…

– Ерунда. Найду другое жилье.

Теперь Кики смотрит на меня с искренним беспокойством и гладит по лицу.

– Будь осторожнее… Я многих видела, оказавшихся в итоге под мостом Сены.

– Ты за меня переживаешь? Я люблю тебя, Кики с Монпарнаса!

– Ты никого не можешь любить, твоя душа полностью во власти искусства.

– Искусства, говоришь? Но я еще ничего не сделал.

– Ты не хочешь быть известным, не хочешь денег – ты просто хочешь быть Модильяни.

– Если я не стану великим художником, то должен буду покончить с собой.

– Вот видишь? Ты никого не можешь любить, ты идеалист. Твоя мечта – важнее твоей жизни. Но если твоя мечта приводит к тому, что ты не любишь даже себя, – что это за идиотская мечта?

Она сказала это очень серьезно, четко выговаривая слова, чтобы придать важность и глубину своей мысли. Я тронут ее беспокойством за меня.

– Мои руки испытывают больший голод, чем мой желудок. Если бы у меня был молоток, резец и камень, я бы мог насытиться.

– Скульптуры сложно продавать.

– Но они прекрасны.

– Горячий суп, бокал вина и чистая постель – вот что прекрасно. Если твое искусство может тебе это дать, тогда живи искусством. Я же предпочитаю жизнь.

Мужчина

Чем больше я его узнаю, тем больше начинаю ценить. Это единение молодости, красоты, жизненной силы и искренности. Особенно – искренности. Еще неизвестно, всегда ли это достоинство – быть слишком искренним; есть риск многих ранить. Однако Амедео иногда предпочитает промолчать, нежели соврать. Однажды он мне признался: «Кики, меня легко понять: если я молчу, это означает, что у меня нет мнения или я его еще не сформировал; я молчу, чтобы не врать».

Но в его длительных молчаниях есть что-то еще, какой-то секрет. Я заметила ему: «Ты все держишь в себе, особенно боль». Сначала он мне улыбнулся, а потом ответил: «Ты наблюдательная». Тогда я отметила, что замалчивание – тоже разновидность лжи. Он, как обычно, ограничился улыбкой, и потом сказал: «Замалчивание – это грех, который нам дозволен без наказания». После этого он меня поцеловал.

Я не очень поняла, что он хотел сказать, но у меня было ощущение, будто это хитрый и таинственный способ себя оправдать. С ним так сложно… Говорит, что он простой, но это неправда, он никогда не бывает понятным. Он все держит в себе. Его необходимо понимать постепенно, с большим терпением.