Напротив меня сидит человек на деревянном ящике. На нем рваная запылившаяся одежда, куртка надета поверх рабочего костюма; возможно, он работает грузчиком на вокзале. Редкие, седые, растрепанные волосы, густые, нависшие над глазами брови, запачканное лицо покрыто глубокими морщинами. Он постоянно кашляет, и у него отрешенный, нездоровый, лихорадочный вид. Он курит смятую сигарету, пьет из бутылки красное вино, вытирает рот тыльной стороной руки и смеется. Кажется, что он с минуты на минуту может умереть. И тем не менее он смеется. Это выглядит нелепо и безумно, невозможно себе представить, что этот умирающий смеется, обращаясь к прохожим. Он всех их приветствует с улыбкой. Возможно, в обмен на улыбку он ожидает денег или просто улыбку в ответ – которой никто его, конечно же, не одаривает. Люди скорее предпочтут дать несколько мелких монет, чем улыбнуться.

Возможно, туберкулез дал ему передышку в несколько лет, а потом наказал его усталостью, бедностью и этой уничтоженной внешностью. Я замечаю, что его рот обезображен отсутствием нескольких зубов. Мне хочется его спросить: «Почему ты не сдаешься? Разве ты не слышишь крик, исходящий из твоего тела, умоляющий тебя сдаться?» В болезни становится видно, чего стоит человек, и у этого бедняги – сила льва. Я думаю, что его убьет не туберкулез, он умрет просто потому, что все рано или поздно умирают. По крайней мере, он безразличен к своим несчастьям; он, сродни животному миру, не осознаёт значение смерти. Он не знает, что болезнь избирает добрых, непорочных и слабых, потому что на них проще напасть. Например, этот человек, похоже, не способен никому причинить зло; я же способен причинить зло себе самому.

Мы оба стоим на улице в ожидании милосердия: он ждет денег, а я – слов. Наши ожидания бесполезны, и если бы мы были здоровы, то были бы другими людьми.

– Амедео…

Я слышу ее голос за спиной, совсем близко. Я мгновенно оборачиваюсь и вижу ее.

Она прекрасна, как и всегда. На ней черное пальто и зеленая шляпка.

Я молча ее разглядываю; хочу по ее лицу понять, чего мне ожидать.

– Я не могла уехать, не увидев тебя.

– Значит, ты все-таки уезжаешь?

Она не отвечает и подходит ближе. Я встречаю ее сарказмом:

– Ты пришла, чтобы прочесть мне свои стихи? Чтобы убедить меня, как чудесны будут наши воспоминания?

– Я пришла, чтобы сказать тебе, что это не прощание. Я вернусь.

– Опять предвидение?

– Я узнала об этом сегодня ночью, когда не могла уснуть.

– Значит, мне остается ждать, да?

– Не жди, если не хочешь.

– Это невозможно решить: ждать или нет. Человек ждет, потому что по-другому невозможно.

– Теперь ты мне кажешься поэтом.

Я опускаю глаза. Инстинктивно я хочу уйти, но не могу. Я стою неподвижно.

– Ты не вернешься… У тебя есть муж-военный, который любит тебя.

– Амедео, посмотри на меня.

Я поднимаю на нее взгляд.

– Ты – лучшее, что я испытала в жизни.

– Видимо, поэтому ты поворачиваешься ко мне спиной! Слишком много хорошего. Ах да, я и забыл, мы не в состоянии говорить о мирских вещах. Нам нужно…

Она меня прерывает:

– Нам нужно попрощаться как людям, любившим друг друга.

– Я все еще люблю тебя.

– Я тоже.

– Тогда прощай.

Непреодолимая сила мешает мне сдвинуться с места. Она тоже неподвижна, смотрит на меня и молча плачет.

– Тебе недостаточно, что я сказал «прощай»?

– Нет.

– Как же прощаются с поэтессами?

– С поэтами.

Она подходит ко мне и целует, я чувствую соленый вкус ее слез.

– Амедео, после тебя моя жизнь будет пустынной, но более светлой.

– Нечего сказать, красивая фраза. Запиши ее.

– Я уже это сделала. Я буду тебе писать и всегда буду помнить о тебе в моих стихах.

– Ты забудешь обо мне.

– Возможно, это ты забудешь меня.

– Ты не вернешься.

– В Париж всегда возвращаются. А теперь, прежде чем я уйду, я хочу, чтобы ты произнес мое имя.

– Анна. Анна Ахматова.

Песня последней встречи

Слезы

Я видела, как они прощались – со слезами на глазах.

Он сначала был в «Ротонде», продал несколько рисунков и затем ушел. Я последовала за ним.