— Итак, я остановился, как вы, вероятно, помните, на том, что моя фраза, возможно, слишком опрометчивая, «смерть и завет анархизма», вызвала упреки в мой адрес и явное негодование среди многих последователей идеи. Но упреки эти не взволновали меня, ибо свидетельствовали скорее о приверженности идее, нежели о злобе и кажущейся клевете. А между тем интерес и полемика не имеют ничего общего со «смертью» или «жизнью» обсуждаемой темы. В Италии в XV веке бушевали страсти и плодотворные дискуссии по поводу классической культуры Греции и Рима, но скажите мне: способствовали ли они возрождению этой культуры? Возможно, мне возразят, что культуры живы всегда, учитывая, что они постоянно привлекают к себе «живой» интерес и что мертвы лишь их истоки. В действительности же нам, простым смертным, не понять истинного смысла слова «смерть», а тем более ее сущности — главного фактора, который ее определяет.

И все же позволю себе смиренно утверждать, без самонадеянности, но твердо, что анархизм умер, как умирает семя. Остается только уяснить себе, умер ли он на бесплодной почве или, пользуясь библейским иносказанием, еще даст всходы, превращаясь в цветок, плод, дерево, новые семена. Я утверждаю, — и прошу простить меня за мою категоричность, ибо считаю своим долгом говорить правду, а не впадать в учтивую, пустую болтовню, — я утверждаю, что политическая, социальная и философская идеи умирают так же быстро, как рождаются, трансформируясь в своем развитии, словно куколка насекомого. Таково назначение идеи: освободить от оков события и преобразиться — и в этом ее величие! — из эфирной, бесплодной мысли в нечто материальное; сдвинуть горы, говоря языком библии — этой превосходной книги, которой не умеют теперь пользоваться. Именно потому, что идея движет событиями, а события меняют ход истории, идеи должны умирать и возрождаться, не превращаясь в окаменелости, ископаемые, не сохраняясь, словно музейные экспонаты, словно красивые побрякушки, если угодно, приемлемые лишь для блеска эрудита или хитроумного, наделенного богатым воображением критика.

Такова правда, говорю вам это без обиняков, а правда всегда возмущает и режет глаза тому, кто привык жить во мраке. Моя цель, друзья, состоит в том, чтобы вы ушли отсюда, думая не об идее, а о действии. Действии бесконечном, безграничном, беспредельном. Идеи — это прошлое, действие — будущее. Оно ново, оно наше грядущее, наша надежда, наше счастье.

IV

Воспоминания о событиях той поры с годами унифицировались и превратились в детали одной и той же картины. Утратив былую остроту переживаний, поглощенные с акульей прожорливостью новыми страданиями, счастливые и печальные образы тех лет сливаются, затушевываются, сглаживаются, становятся нечеткими. И словно томительный танец, едва различимый в глубине зеркала провинциальной залы позапрошлого века, приобретают некий ореол святости.

Двери дома были закрыты, и слуга, стоя у входа в дом, преграждал путь посетителям. Мы ждали под открытым небом, в саду. Время от времени в окнах мелькали силуэты. За оградой, на улице собралась толпа, чтобы отдать последнюю дань магнату. Сквозь холодный, прозрачный, чистый воздух отчетливо доносился издалека звон колоколов. Слышалось фырканье лошадей и цокот конских копыт о мостовую. Двери дома распахнулись. Слуга посторонился, пропуская каноника в сутане, обшитой траурной каймой. За ним выбежали служки и стали строиться. Один держал длинный шест с металлическим крестом, другой размахивал душистым кадилом, рисуя в воздухе завитки. Каноник, устремив взгляд в требник, запел священный гимн; ему вторил хор низких голосов из глубины дома. Процессия тронулась: за каноником шли четыре священника по двое в ряд. За ними — представители власти с золочеными булавами, в средневековых одеждах и в париках. И, наконец, гроб с телом покойного Савольты, убранный цветами и парчой, который несли Леппринсе, Клаудедеу, Парельс и еще трое незнакомых мне мужчин. На балкончике второго этажа мы увидели сеньору Савольту, ее дочь и еще нескольких дам в трауре, непрерывно подносивших носовые платочки к глазам, чтобы смахнуть набежавшую слезу.

За гробом следовал какой-то человек в длинном пальто и черном котелке, из-под которого падали на плечи белокурые волосы, держа руки в карманах, оглядываясь по сторонам и буравя всех своими голубыми глазами, выделявшимися на его бледном лице.

Комиссар Васкес вошел в кабинет. Его секретарь быстро прикрыл бумагами газету, которую читал.

— Охота вам громоздить эту гору? — проворчал комиссар Васкес. — Можете читать, если вам так хочется.

— Звонил дон Севериано. Я сказал ему, что вы ушли по делам, и он просил передать, что позвонит позже.

— Он звонил из Барселоны?

— Нет, сеньор. Какая-то девушка — она не назвалась — предупредила, что соединяет меня с одним из населенных пунктов. Но было очень плохо слышно, и я не разобрал названия.

Комиссар Васкес повесил пальто на вешалку и сел на мягкий, вращающийся стул.

— Дай мне сигарету. Есть еще какие-нибудь новости?