Читаем Порез полностью

– У него такая гигантская коллекция карточек. Ему покупают новую пачку каждый раз, когда он болеет. Он обожает эти карточки. Все время раскладывает их по кучкам.

Ты ничего не говоришь.

– По командам, позициям в команде, статистике или чему-то там еще.

Ты не двигаешься. Я рисую пальцем треугольник на диване.

– Мама сидит с ним после школы. В кухонном уголке. Плетет.

Ты наклоняешь голову набок:

– Плетет?

Я прекращаю водить пальцем.

– Ну типа плетет кружева. Это когда делаешь всякие кружевные штучки типа салфеток и ангелочков и прочего из ниток. Она плетет, а он разбирает карточки.

То, что я рассказала тебе о маме и Сэме дома, в кухонном уголке, почему-то кажется неправильным, слишком личным.

– Им нужны спокойные занятия, – объясняю я. – Им нужно много отдыхать.

– А ты что делаешь?

– Что я делаю?

– Пока мама плетет, а брат раскладывает карточки, что делаешь ты?

– О. – Я обвожу и снова обвожу треугольник, останавливаюсь, снова начинаю. – Ничего. Смотрю телик.

Ты ждешь, не добавлю ли я чего.

– Я выключаю звук, если они отдыхают.

Ты хмуришь бровь.

– Я могу субтитры читать, если мама и Сэм отдыхают.

– Ты смотришь телевизор без звука?

– У меня хорошо получается.

Ты слегка покачиваешь головой.

– Я что-то не совсем понимаю.

Я представляю наш большой телевизор в гостиной, работающий без звука, внизу экрана бегут субтитры.

– Слова внизу всегда немножко отстают от того, что говорят люди на экране. Но я уже научилась предугадывать реплики.

Кажется, ты хочешь задать вопрос.

– Это что-то типа хобби, – говорю я.

Ты что-то пишешь в блокнот.

– А у тебя есть другие хобби?

– Да вроде нет.

Я застегиваю пуговицы на свитере. Я расстегиваю пуговицы.

– А как же бег? – говоришь ты.

Я вижу себя бегущей – не всю себя, а только ноги внизу, каждая появляется, и исчезает, и снова появляется, опять, и опять, и опять.

– А что бег? – говорю я.

– Что ты чувствуешь, когда бегаешь?

– Не знаю. – Я ковыряю заусенец. – Ничего особо не чувствую.

Ты постукиваешь пальцем по губе.

– Мне типа поэтому и нравится бегать.

Кресло из мертвой коровы скрипит. Ты подаешься вперед и готова что-то сказать.

– Маме никогда не нравилось, – говорю я. – Она всегда считала, что меня собьет машина или еще что-нибудь в этом духе.

Ты отклоняешься назад.

– Она сказала, что всегда ждет звонка из полиции, – говорю я. – Когда я возвращалась после бега, у нее всегда был сердитый вид.

Я представляю, как мама сидит в кухонном уголке, рукодельничает и хмурится, а Сэм делит хоккейные карточки на аккуратные стопки. Мама не поднимает голову, когда я вхожу, просто продолжает плести. Сэм показывает мне свои карточки, где изображены улыбающиеся хоккеисты, хоккеисты на льду, хоккеисты в шлемах, хоккеисты без шлемов. «В душ сходить не хочешь? – говорит мама. – У тебя, наверное, домашки много?»

Ты пристально смотришь на меня: вероятно, ты задала мне какой-то вопрос.

– Что?

– Я не уверена, что понимаю, – говоришь ты. – За что бы твоей маме сердиться на тебя?

– Не знаю. Как только я захожу, она говорит: «У тебя, наверное, домашки много?» Так что обычно я просто иду к себе и не трогаю их.

Твои глаза слегка расширяются.

– Вот так это ощущается?

– Что?

– Что твоя мать хочет быть наедине с твоим братом и поэтому не хочет, чтобы ты была рядом?

Я не очень понимаю, как это вышло, но каким-то образом я сказала нечто, что, вообще-то, не имела в виду. Нечто, что не совсем правда. Или, может, нечто, что типа немножко правда.

Остаток времени я таращусь на циферблат.

Вечером Класс – совершенно другое место. Все должны находиться здесь с семи до восьми, поскольку предполагается, что за время пребывания в «Псих-ты» надо постараться не отстать от школьной программы. Тут положено сидеть тихо, но народ все время перешептывается и обменивается записочками, а стоит сотруднице выйти, как комната взрывается от шума.

Впрочем, прямо сейчас тишина. Тара красит ногти, Тиффани пишет письмо подруге из реального мира, Бекка спит, а Дебби обводит на кальке картинку из журнала – модель в вечернем платье. Собственно, учебой занимается одна Сидни.

Новенькая, которую все-таки зовут Аманда (я проверила на доске), растянулась на стуле в последнем ряду и притворяется, что спит. Голова прислонена к стене, глаза закрыты, рот растянут в полуулыбке. Но я знаю, что она не спит, потому что вижу, как она ритмично бьет внутренней стороной запястья по краю сиденья.

Наблюдать за этим неприятно, так что я возвращаюсь к заданию по французскому – заучить слова, которые могут пригодиться в отпуске, типа «бикини», «машина в аренду», «рестораны». Поскольку нам здесь запрещено пользоваться карандашами даже для математики (они считаются колюще-режущими), мне приходится писать фломастером, а он растекается; я комкаю лист и начинаю заново.

Сотрудница встает и говорит, что дойдет до бака с переработкой в коридоре, ей надо выбросить пустую банку из-под газировки. Она говорит, что надеется на наше хорошее поведение.

Сотрудница выходит; комната мгновенно оживает.

– Дашь мне лак, когда закончишь? – спрашивает Сидни у Тары.

– Если одолжишь мне наушники, – говорит Тара.