Читаем Порез полностью

– Тебе посылка, – говорит она. – Экспресс-доставка.

Едва я вижу ее, как сразу понимаю: это от матери. Коробка облеплена наклейками с котиками, адрес выведен каллиграфическим почерком; интересно, что подумал почтальон «Псих-ты».

Я сую ее под мышку и направляюсь к своей спальне.

– Подожди, – говорит Руби. – Ты должна открыть это под наблюдением. Стандартная рабочая процедура.

Руби с помощью ключа разрезает почтовый скотч. Внутри в куче розовых шариков из вспененного полистирола – какая-то лоскутная ситцевая штука. Она достает ее и разворачивает. Это мое имя из пухлых ситцевых букв. К изнанке приделана присоска. Руби дает мне записку, лежавшую в розовых шариках.

Вот небольшой подарочек для украшения твоей комнаты в «Море и пихты». Присоска сзади для того, чтобы ты могла повесить это у себя на двери. (Я спросила совета у руководства – у вас же нет кнопок.) Дай знать, если другие девочки тоже захотят такое. Я быстренько сварганю.

Говорят, тебе лучше. Это хорошо.

Выздоравливай.

С любовью,

мама

Я беру ситцевую штуку с именем и опять направляюсь к своей комнате.

– Погоди, – говорит Руби. – Тут еще кое-что.

Я пытаюсь вести себя так, будто мне все равно, будто мне неинтересно, будто я не надеюсь на что-нибудь хорошее, на что-нибудь от папы, и Руби вручает мне белый конвертик.

Как только я вижу свое имя, написанное на нем синим маркером, я сразу вычисляю, что это от Сэма. Внутри хоккейная карточка. Впрочем, не просто какая-то карточка, а Уэйн Гретцки, его любимчик. Записки нет, только карточка.

Я осматриваюсь, нет ли кого вокруг. Потом показываю карточку Руби.

– Мой братишка, – говорю я. – Он обожает хоккей.

Она прижимает руку к груди.

– Как мило, – говорит она. – Очень мило.

Я сую Уэйна Гретцки в карман и иду к себе в комнату.

– С чего бы ты хотела начать сегодня? – говоришь ты.

– Все равно.

Ты скрещиваешь ноги.

– Вы решайте, – говорю я.

– Ладно, – говоришь ты. – Как ты ладишь с другими девочками у себя в группе?

Я пожимаю плечами:

– Нормально.

Ты ждешь.

– Сидни, моя соседка по спальне, она хорошая, – говорю я. – И еще одна девочка, Тара.

Ты выглядишь довольной.

– И Дебби, это та очень крупная девочка, которая типа везде лезет, но, вообще-то, она норм. Она пытается заботиться о другой девчонке, Бекке.

– Хм, – вот и все, что ты произносишь.

– Насчет Бекки я не уверена. Она так сильно заболена из-за голодания, что у нее сердечный приступ случился. Она ведет себя так, как будто хочет выздороветь, но…

– Но?..

– Да не важно.

Я жду, что ты будешь подначивать меня продолжать. Но ты не подначиваешь.

– Вы же никому не скажете? – говорю я.

– Все, что ты говоришь здесь, конфиденциально.

– Ну, она… я… она по-прежнему выблевывает свою еду.

Выражение твоего лица не меняется.

– И еще прячет еду. Притворяется, что ест, а на самом деле выкидывает.

Ты раскрещиваешь ноги.

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдаю.

Ты киваешь.

– Я немного странно себя чувствую из-за того, что знаю об этом. И мне очень жалко Дебби, потому что Дебби правда делает для Бекки всякие приятные штуки, типа укрывает ее свитером, когда та спит.

Говорить о Дебби, и Бекке, и Сидни, и Таре удивительно легко. Я вдруг осознаю, что много знаю о них; наверное, они мне даже вроде как нравятся. Я смотрю на часы, проверяя, сколько осталось.

Твое кресло скрипит.

– Но я знаю от коллег, что ты пока не разговариваешь на групповой терапии.

Пока. Ты так говоришь, будто это просто и неизбежно. У меня сухие потрескавшиеся губы; я втягиваю ртом уголок нижней губы и слегка прикусываю.

– Можешь рассказать почему?

Я в миллионный раз пожимаю плечами.

Ты постукиваешь по губе.

– Есть еще одна девочка, – говорю я. – Новенькая.

– О?

– Эта новенькая, Аманда, она носит шорты и шлепки…

Ты поднимаешь бровь, совсем немного.

– …как будто сейчас середина лета.

Доносится долгий-долгий гул. Где-то вдалеке я слышу самолет, рассекающий небо.

– Она делает то же, что и я.

Я смотрю, как изменится выражение твоего лица, как произойдет незаметный переход от нейтральности до… до чего? До отвращения? Осуждения? Ты спокойно выжидаешь.

– Она всем показала свои шрамы.

Я прикусываю губу посильнее. Вот и все. Конец мне. Я прислушиваюсь к гулу самолета, но тот уже улетел.

– Тебе кажется, ей следовало скрывать их?

– А?

– Ты полагаешь, что этой новенькой следовало скрывать свои шрамы?

– Мне все равно. – Затем, без паузы: – Это мерзость.

Я натягиваю рукав, крепко зажимаю ткань манжета, обернув ее вокруг большого пальца.

– Что плохого в том, чтобы люди знали, что ты делаешь и как себя чувствуешь?

– Это нечестно, – говорю я.

– Нечестно?

– Они могут расстроиться.

У тебя озадаченный вид.

– Можно сменить тему? – говорю я.

– Конечно.

Но я не могу придумать, о чем говорить.