Зеленые светящиеся цифры на будильнике Сидни показывают 06:04. Когда я смотрела на них в последний раз, было 05:21. Я приподнимаюсь, опираясь на руку, и в запястье начинается пульсация. В изножье моей кровати аккуратная стопочка чистой сложенной одежды. Наверное, Руби положила ее сюда в конце своей смены.

Я откидываю одеяло, тихо поднимаюсь с постели, одеваюсь и выскальзываю во все еще темный коридор. На цыпочках пробираюсь к туалетам, мимо пустого стула Мари, мимо телефонной кабинки, мимо спальни новенькой, мимо гостиной, мимо Группы, дальше по коридору, мимо аварийного выхода, пока наконец не усаживаюсь перед твоим кабинетом в ожидании, когда ты придешь на работу.

Не знаю, сколько я здесь просидела, но ты наконец стоишь передо мной в своем синем пальто и платке. Ты не выглядишь удивленной. Ты даже не сразу здороваешься. Ты вытаскиваешь ключи из сумочки, наклоняешься, включаешь НЛО перед дверью и говоришь:

– Зайдешь?

Я занимаю свое привычное место на диване, пока ты вешаешь пальто и платок, кладешь сумочку в ящик, открываешь жалюзи. Наконец ты садишься.

– Кэлли, – говоришь ты. – Есть какая-то причина, почему ты здесь?

Я пожимаю плечами.

– Можешь рассказать мне, о чем думаешь?

Я начинаю считать полоски на обоях. Вдалеке лает пес. Звук долго висит в воздухе, потом становится тихо.

– Не могу. – Мой голос изумляет меня. Он такой хиленький.

– Что? Что именно ты не можешь?

Я прочищаю горло, но толку от этого нет. Теперь там вообще никакого голоса.

– Кэлли. – А твой голос твердый. – Попытайся посмотреть на меня.

Я бросаю беглый взгляд на тебя. У тебя янтарные глаза. Как у Лайнус. Я отворачиваюсь.

– Что ты не можешь?

Радиатор включается, немного гудит, выключается.

– Говорить.

Из моего рта наконец выходит это слово.

Твое кресло скрипит, и я замечаю, что ты сидела на самом краешке. Ты откидываешься назад и стучишь пальцем по верхней губе, типа как тогда в игровой.

– Потому что боишься?

Я обвожу квадрат на диване, киваю и потрясенно смотрю на мокрое пятнышко, оставленное на моих джинсах слезой.

Ты запускаешь по ковру в мою сторону коробку с одноразовыми платками.

– Ты знаешь, чего боишься?

Я мотаю головой.

– Кэлли. – Твой голос доносится до меня издалека. – Я думаю, если мы обе как следует потрудимся, то найдем кое-какие ответы.

Я рву бумажный платок в руках. Он стал бесполезной мокрой массой. Я беру еще один.

– Ты хотела бы попробовать?

Я киваю.

– Хорошо. – Судя по тону, ты довольна, очень довольна.

Я высмаркиваюсь.

– Что вы со мной сделаете? – Слова вырываются как будто по своей воле.

Ты улыбаешься; крошечные морщинки возникают у тебя вокруг глаз, и я задумываюсь: а вдруг ты старше, чем я думала?

– С тобой? Я не буду ничего с тобой делать. Мы просто поговорим.

– И все? – Мой голос надламывается. Слабая, ненадежная штука.

– И все.

Я беру еще один платок из коробки.

– Мне кажется… – Я откашливаюсь и заставляю слова выйти. – Мне кажется, я проиграю.

– Как в игре или соревновании?

– Угу.

– А что, по-твоему, ты проиграешь?

– Не знаю. – Я проверяю, нет ли в твоих кошачьих янтарных глазах нетерпения, но, кажется, ты не злишься. Тебе просто любопытно.

– Я никогда не заставлю тебя рассказывать мне то, что ты сама не захочешь рассказать, – говоришь ты. – Но ты права, Кэлли. Иногда будет возникать чувство, будто ты проигрываешь и что-то теряешь.

Я тянусь за еще одним платком. Мокрые скомканные платки копятся у меня на коленях.

– Но, Кэлли, – говоришь ты, – если мы очень постараемся, ты обретешь кое-что намного лучше того, от чего откажешься. Я обещаю.

Я киваю. Я устала, ужасно устала. У меня голова квадратная, состояние такое, какое бывает летом, если выйти из темного прохладного дома на слишком яркий солнечный свет.

Я смотрю, как ты встаешь и говоришь, что мы начнем позже, в наше обычное время. Затем ты звонишь кому-то и зовешь сопровождающего, чтобы меня сопроводили в медчасть и вкололи противостолбнячную сыворотку, и я подписываю бумаги. А потом я иду к себе в комнату. И хотя сейчас утро, я снова ложусь в постель. И сплю. И сплю.

<p>II</p>

Я, должно быть, проспала все утро, потому что, очнувшись, вижу Мари, которая трясет меня за плечо и говорит что-то про обед.

– Вставай, – говорит она. – Доктор дала тебе особое разрешение побыть в спальне без присмотра, но сейчас пора подниматься. А то обед пропустишь.

Я не понимаю. Потом до меня доходит, сначала смутно: что-то изменилось, хотя я не могу вспомнить, что именно. Я убираю волосы с лица, и перед глазами мелькает забинтованная рука. Все и сразу возвращается ко мне – мои пальцы, сжимающие запястье, Руби, накрывающая рану своими ладонями, мокрые платки у меня на коленках.

– Мы ведь не хотим, чтобы ты пропустила обед, – говорит Мари. И добавляет чуть тише: – У нас тут и так хватает худышек.

Я сажусь в кровати и понимаю, что я голодная, жутко голодная.