Читаем Поднебесник полностью

Ветер со свистом огибал лобовое стекло, оставляя на нем неосторожных ночных бабочек, и уносился куда-то назад, в сторону лагеря. Накатанная колея извивалась по-змеиному, летела ему навстречу, исчезая под передними колесами. Раза два пришлось объехать овраги, подошедшие почти к самому краю дороги, но скорости он не сбавил. Потом начались бугры и колдобины, машина забуксовала в мягком песке, пришлось включить передний мост и ехать помедленнее. Он не знал, что в ту же сторону, только километрах в шести южнее, ведет заброшенное асфальтовое шоссе. После гибели отряда разведчиков оно почему-то пользовалось дурной славой. Ходили слухи о секретных неизвлекаемых минах, якобы установленных на нем сразу после эвакуации города (легенда, сочиненная физиками), об энергетических аномалиях, которые не фиксировались приборами (версия военных, выдвинутая физикам в отместку). Он не верил ни тем, ни другим. И верил официальной версии гибели команды дозиметристов от взрыва шаровой молнии. Но искать шоссейную дорогу в темноте ему не хотелось. И вообще было бы довольно неприятно ехать по этой пустой трассе, украшенной по обеим сторонам жутковатыми признаками покинутой хозяевами цивилизации.

Рассвет застал его километрах в семидесяти от города. Но что интересно — он совсем не заметил рассвета. То есть не отреагировал на то, что темнота поредела, сменяясь прозрачными сумерками. И только когда громко щелкнуло фотореле, автоматически переключающее фары с дальнего света на ближний, понял, что скоро станет совсем светло. И скоро он будет на месте. Если, разумеется, не нарвется на мобильный патруль, который может придраться к тому, что маяк радиообнаружения из гнезда на капоте «рейнджера» выдран.

Бессонная ночь постепенно брала свое. Он почувствовал, что монотонность дороги начинает его убаюкивать. Встряхнул головой и нажал на кнопку сигнала. Оглушительный вопль (имитация крика опасности, издаваемого мутировавшим койотом) рванул воздух и мигом разогнал дремотное состояние. Он еще раз надавил на сигнал (чихать на патруль!), сплюнул сквозь зубы в окошко степную горьковатую пыль и снова выжал до предела педаль акселератора.

Не знаю, как в других городах, а в нашем пасмурные вечера заполнены совершенно особенным очарованием. Даже если на улице холодно и зябко. Огромный проспект Южного Креста залит мерцающим светом неоновых фонарей, по нему в шесть рядов идут машины, тротуары забиты прохожими. Каждый спешит, каждый торопится куда-то, ему нет абсолютно никакого дела до тебя, и ты совершенно теряешься в этом потоке, проходишь мимо ярких огней ночных забегаловок, ныряешь в освещенные пасти подземных переходов, выпиваешь чашку горячего дымящегося кофе из автомата. Спешить тебе некуда, воротник твоего плаща поднят, а рядом с тобой товарищ, с которым так приятно поболтать, и даже если говорить в четверть голоса, ни одно слово не потеряется: все вокруг хотят поскорее добраться до своей порции вечернего тепла, до ужина, мягкого кресла и телевизора, до карт, до коллекции спичечных коробков, до спрятанной от жены бутылки джина, а такая толпа всегда молчалива, не шумна, вот вы и болтаете, не напрягая голосовых связок. О чем же мы разговаривали в тот вечер? Кажется, об этрусах, которыми мой товарищ, член семерки, кстати, увлекался еще в университете, о чем-то филологическом. А потом он вдруг вспомнил, что ему совершенно необходима с собой выпивка, потому что очередная его пассия ничего путного из питья у себя не держит, а кредитная карточка утеряна им еще на прошлой неделе. И мне пришлось сопровождать его от одного закрытого магазина к другому (и кто выдумал дурацкое правило не продавать спиртное после восьми), и в конце концов в распивочной ему завернули две бутылки какого-то вермута с условием, что мы оплатим закуску. Одной из них решено было свернуть голову тут же. И когда мы вышли, проспект слегка пошатывало, и рекламные огни его перемигивались со светофорами в ритме морзянки, и полицай брезгливо отвернулся от нас, втайне, конечно, завидуя. И я совсем было решился отдаться настроению этого вечера, задаром раздающего такие замечательные мгновения, но не тут-то было. Что-то нехорошее заворочалось на периферии моего плавающего в волнах алкоголя сознания и оформилось в совершенно дурацкий вопрос: «Какой сегодня день?».

«Пятница, — ответил мне товарищ, — двадцать седьмое».