Проходит какое-то время, и они дружно признают эту метафору идиотской. Бессмысленной. Тем не менее совсем выкинуть ее из головы не могут. Есть в стремительном вращении по низкой околоземной орбите что-то, что навевает им подобные ассоциации и побуждает относиться к экипажу как к единому целому, живой полноценной частью которого является этот огромный корабль. Прежде они полагали, что их будут пугать сам факт пребывания внутри сложной машины жизнеобеспечения и риск, что в случае отказа любой ее части им не уцелеть. Пожар, утечка топлива, радиация, столкновение с метеоритом — и все, экипажу конец. Находясь здесь, они продолжают испытывать те же страхи, но случается такое нечасто, и потом, все существа на свете живут в машинах жизнеобеспечения, привычно именуемых телами, и рано или поздно каждая из них выйдет из строя. К тому же, хотя движение их неповторимой машины сопряжено со множеством рисков, оно ограничено орбитой, а здесь неожиданностей раз-два и обчелся, все непредвиденное предвидено, наблюдение ведется круглосуточно, ремонт осуществляется тщательно, страховка продумана до мелочей, на всех поверхностях мягкая обивка, острых предметов мало, не обо что споткнуться, ничто не упадет. Словом, тут совсем не так, как на Земле, где свобода сопряжена со всевозможными угрозами, ведь человек перемещается по планете, как ему вздумается, никто за ним не следит, зато всюду подстерегают углы и края, высоты и дороги, оружие и комары, а еще инфекции, разломы ледников и хаотические перемещения восьми миллионов видов, борющихся за выживание.

Иногда им представляется, что они наглухо заперты в подводной лодке, которая в одиночестве рассекает глубины безвоздушного пространства, и тогда они начинают бояться, что, как только настанет время покинуть ее пределы, они почувствуют себя куда менее уверенно, чем теперь. Вернутся на Землю чужаками. Инопланетянами, которым предстоит найти себе место в безумном новом мире.

<p>Виток 3, движение вниз</p>

Представь себе дом. Деревянный дом на японском острове, стоящий невдалеке от берега. Дом с раздвижными бумажными дверями, выходящими в сад, и полом, устланным выгоревшими и вытертыми татами. Представь себе бабочку на кране кухонной раковины, стрекозу на сложенном футоне, паука, забравшегося в тапочку на веранде.

Представь себе старый деревянный дом с гладкими обветрившимися стенами. Влажность, жара и снег истрепали его, да и землетрясения не добавили устойчивости. Далее представь себе молодых мужчину и женщину, работающих в огороде у дома и ощущающих, как надвигается свинцовая тяжесть августовского неба. Тыквы растут хорошо, их много, каждая величиной с полную летнюю луну. Тишину нарушает только шум прибоя. Хотя нет, еще можно услышать сверчков, цикад, лягушек-быков, шорох, с которым женщина выпалывает сорняки, и протяжное «фу-у-ух», которое издает мужчина, когда ставит лопату и делает передышку.

Проследи смену времен года на протяжении многих лет, и вот уже мужчина втискивает свое скрипучее тощее тело в штаны и удивляется, как так вышло, что он постарел куда раньше жены, которая по-прежнему энергична и, кажется, не ходит, а порхает. Мужчина с трудом выделяет слюну, никто не говорил ему, что его кожа, рот и глаза так высохнут к старости, а уж с носом и вовсе беда — сморкаться стало нечем (но он все равно постоянно шмыгает им). Да уж, к усыханию его организм подготовился скверно. Кто-то сравнил бы его с осенним листком, однако такой листок падает с ветки и не возвращается, а он к этому пока не стремится. На рассвете он часто выходит к плотине, где оглушительно квакают лягушки-быки, и впивается пальцами ног во влажную землю.

Промотай вперед еще на шесть месяцев, и мужчины уже нет в живых. Женщина осталась одна. Проходят годы, десять лет, настает мягкая осень, на широко раскинувшихся стеблях золотятся последние тыквы. Плесень на черенках, на раме входной двери и на ступеньках; утренняя сырость на бумажных перегородках. Сейчас по вечерам небо красивое как никогда. Женщина лежит на узкой ступеньке, тоже узкая, будто ручка метлы — так она сама считает. Вокруг нее сплошная древесина, рядом нет ни одной живой души, потому-то она и обернулась деревом, чтобы не выделяться на общем фоне.