Читаем Первый человек полностью

Бернар выпрямился и встал со своего стула. Он был довольно высокого роста, массивный и начинал полнеть.

– Здравствуйте, господа. Я вас ожидал, – громко и звучно произнес он.

Врач повернулся к де Пальме и пояснил:

– Бернар – знаменитый поэт. Вы написали за последнее время что-нибудь новое, Бернар?

– Да, месье псишиатр!

Де Пальма отметил в памяти его странную шепелявую манеру произносить это слово и то, что Бернар сознательно не назвал медика доктором. Бернар отошел немного в сторону, повернулся лицом к бледно-розовой стене и прочел немного в нос:

Как тяжело подпирать собой эту крышу!

Хмурое небо в слезах, и я слышу

Его плач над молящейся женщиной. Знает ли она,

Что я был влюблен в ее черные волосы, когда

Они кружили по моему лицу и глазам,

Как танцует не имеющий возраста шаман…

– Великолепно! Это очень красиво! – воскликнул Дюбрей. – Но мне кажется, что это старое стихотворение. По-моему, я его уже читал.

– Постойте! – пронзительно закричал Бернар. – Я еще не закончил!

Он закрыл глаза, жестом велел всем молчать и стал читать дальше:

Капли дождя вырастают то здесь, то там

И стирают ее ласковое лицо.

Оттает ли когда-нибудь сердце мое?

Нет, я лишь мертвая ледяная плоть.

Мои ноздри покрылись инеем, в них клевер растет.

Мои глаза глядят лишь на свои веки сквозь тьму.

Если ли бы я знал молитву, хотя бы одну!

Бернар повернулся к своим гостям. Его лицо сияло.

– Я написал это тридцать лет назад. Тома тогда был рядом со мной. Я это помню так, словно это было вчера.

– А когда это было? – поинтересовался Дюбрей.

– Когда я был всего лишь навозом. – Бернар забавно поморщился, отчего его усы встопорщились. – В семидесятых годах! Зимой. А может быть, и летом: когда тебя лечат химией, забываешь, какого цвета времена года. – Он хлопнул себя ладонью по виску. – Вот, месье, где оно находится, сумасшествие.

И снова начал читать стихи:

Тот мир, который ты разбила железным словом.

Я дам тебе больше, чем свои перья и душу в крови,

Больше, чем мои усталые глаза и чем этот липкий мир.

Я покажу тебе красоту, недоступную для твоих глаз.

Я согрею тебя теплом любви в вечерний час.

Бернар вернулся на свое место, как школьник, хорошо ответивший на уроке. Доктор Дюбрей отошел в сторону и стоял, опираясь на маленький столик, который служил письменным столом.

– Какое было любимое стихотворение Тома? – спросил он.

Вместо ответа, Бернар вынул из уже полупустой пачки сигарету, порылся в карманах и сказал:

– У меня спички кончились.

Де Пальма протянул ему свою зажигалку. Бернар схватил ее быстрым движением, словно боялся, что ее отнимут раньше, чем он успеет ею воспользоваться.

– Большое спасибо, месье! – поблагодарил он и затянулся сигаретой.

Этот первый глоток был таким долгим, что его худые щеки втянулись внутрь. Потом он выпустил дым из носа и ответил:

– Любимое стихотворение Тома я вам не прочту. Оно – наша с ним тайна. Тома просил меня никому его не повторять, и я дал слово. А свое слово я никогда не нарушаю.

Бернар смотрел перед собой, но иногда бросал взгляды в сторону де Пальмы.

– Когда вы видели Тома в последний раз? – спросил Дюбрей.

– Совсем недавно!

Де Пальма хотел заговорить, но врач остановил его движением руки и монотонно произнес:

– Мне кажется, он попался мне навстречу в аллеях Виль-Эврара. Я ошибаюсь?

– Нет! – воскликнул Бернар. – Он приходил сюда и сказал мне, что видит меня в последний раз. Я заплакал, а он утешил меня.

– Что он сказал вам в утешение?

– Что он скоро будет свободным человеком и будет меня ждать в раю сумасшедших.

После этих слов надолго наступила тишина. Где-то в аллеях парка раздавался крик, голос был мужской. Де Пальма вдруг вспомнил себя самого – такого, каким он после смерти брата пришел к психиатру из больницы Консепсьон в Марселе.

– Я уже не помню, в какой день Тома приходил сюда, – продолжал доктор.

– В прошлую среду.

Де Пальма и Дюбрей изумленно переглянулись.

– Он приехал маршрутом 113 в четырнадцать часов и сразу прошел прямо в мою комнату. Он ушел в шестнадцать часов – ни минутой раньше, ни минутой позже.

– Вы знаете, где он теперь живет? – спросил де Пальма.