Читаем Первый человек полностью

Вход в виль-эврарскую психбольницу выглядел достаточно приветливо: ни калитки, ни охранника, никто не спрашивает у каждого входящего о причине его визита. Большая аллея вела от входа в парк и заканчивалась среди его рощ и каналов, недалеко от топких берегов Марны, по которой баржи везли всевозможные товары.

Снаружи лечебница выглядела опрятно, как казарма. Никаких признаков того, что ты находишься в одном из самых старых и самых больших во Франции лечебных учреждений для психически больных. Сотни пациентов, которые жили раньше в этой огромной больнице, не оставили ни малейшего следа. Камилла Клодель [61] и Антонен Арто [62] лечились в этих массивных особняках, где стены коридоров были изрезаны душевнобольными, но оба никак не могли избавиться от своего бреда.

– Доктор Дюбрей сейчас в корпусе «Орион», это в синем секторе, – сообщила де Пальме молодая женщина из-за толстого стекла регистратуры. – Он ждет вас. Вы можете дойти туда пешком, но это далековато. Если вы на машине, можете доехать до конца большой аллеи. Вам направо.

Де Пальма нашел место для своей взятой напрокат маленькой машины под огромным окном, стекла которого были украшены бумажными Сайта-Клаусами и звездами из искусственного снега. Над зданием, которому принадлежало окно, возвышались два больших кедра. Само оно больше напоминало провинциальный лицей, чем старый больничный корпус для сумасшедших.

– Добрый день, месье де Пальма, – произнес Дюбрей, выходя на крыльцо здания. – Я нашел все, что вас интересует.

Дюбрей показался Барону добродушным. Его отличали внушительного размера плечи, пухлые ладони и лицо, при взгляде на которое хотелось радоваться жизни.

– Я работаю здесь врачом больше сорока лет. И могу вам сказать, что за это время порядки в больнице сильно изменились.

– Вы на пенсии?

– Еще нет, хотя вполне заслужил ее.

По длинному коридору, выкрашенному в голубой цвет, они прошли через все левое крыло здания. Коридор был хорошо освещен, хотя день был пасмурный. Кабинет у доктора Дюбрея был просторный. В его центре возвышался стол, который, видимо, являлся ровесником лечебницы, то есть ему было лет сто.

Отран лечился в Виль-Эвраре три раза. В первый раз, весной 1967 года, он лежал в детском корпусе. Второй раз он оказался здесь осенью 1970 года. Его отец только что умер. В этот раз у него бывали очень тяжелые минуты, его много раз помещали в особую палату для интенсивного лечения. Третий раз, зимой 1973 года, был таким же тяжелым, как второй. Но в это время движение за секторизацию было в самом разгаре, психиатрические больницы пустели. Решение, держать больного в клинике или нет, принимали на основе соображений срочности и безопасности. В медицинской карте Отрана была запись: «Опасен для себя». Он пытался покончить жизнь самоубийством, и лишь случайно, в последний момент, попытка не удалась. Это случилось 27 января 1973 года.

– Почему он пришел сюда? – спросил де Пальма.

Врач порылся в лежавших перед ним бумагах:

– Потому что он жил в Париже. Вместе со своей матерью.

– У вас сохранился его тогдашний адрес?

– Да. Китайская улица, дом номер 31. Это в двадцатом округе.

Де Пальма быстро записал адрес.

– Были у него друзья? Я хочу сказать, такие же пациенты, как он, с которыми у него были приятельские отношения?

– Были! – ответил врач, который вдруг заговорил громче. – Люди думают, что такие больные, как Отран, ни с кем не разговаривают и не общаются. Так вот, это вовсе не так. Когда у него не было приступов болезни, это был очень общительный молодой человек. Даже любезный, по словам санитаров.

– Вы говорили со мной о его друзьях.

– Да, только что. По-моему, вам повезло. Один из них, Бернар Монен, сейчас находится здесь. Он ждет нас с нетерпением. Должно быть, выкурил уже полпачки сигарет. Идемте!

Они пошли по территории больницы к корпусу «Орион» – точно такому же зданию, как то, которое они покинули. Дюбрей шагал медленно.

– Бернар знает, что сделал Тома? – спросил его де Пальма.

– Трудно сказать! Может быть, узнал, но не желает в это верить. Бернар в молодости был далеко не ангелом.

– Расскажите мне о нем.

– Есть вещи, про которые я не могу говорить. Скажу лишь, что он находится в лечебнице с восемнадцати лет и провел десять лет в одиночной палате.

– Сколько ему лет?

– Шестьдесят пять.

Дюбрей, перешагивая через две ступеньки, поднялся на крыльцо корпуса «Орион» и взялся за ручку большой застекленной двери, но прежде, чем открыть ее, сказал де Пальме:

– Всего один совет: не задавайте слишком прямые вопросы и не спрашивайте слишком настойчиво. Дайте ему простор и покой.

– Надеюсь, я справлюсь с этой задачей, – пообещал де Пальма.

Бернар сидел возле окна и курил сигарету. Указательный и средний пальцы его левой руки были испачканы никотином, ногти порыжели от дыма. Аккуратно подстриженные усы стали желтыми от табака, волосы зачесаны назад. Одет он был в элегантную бежевую куртку и темные брюки.

– Добрый день, Бернар, – поздоровался Дюбрей. – Представляю вам месье де Пальму, который приехал из Марселя, чтобы немного лучше узнать Тома Отрана.