Читаем Первый человек полностью

– Это от доктора Дюбрея! Карта Мартины Отран! – крикнул он, разорвав конверт.

Кроме карты, Дюбрей положил в конверт записку. Он писал: «Трудно понять безумие. Я надеюсь, что эта история болезни вам поможет. Оставьте ее у себя».

Дюбрей прислал ксерокопии примерно ста страниц. Часть оригиналов были написаны от руки, часть напечатаны на машинке.

Мартина Отран впервые поступила в виль-эврарскую лечебницу очень молодой – в четырнадцать лет. Направлена официально. «Отец болен алкоголизмом, мать страдает глубокой депрессией», – написал главный врач детского корпуса. Вначале она вела себя достаточно спокойно. Потом последовал припадок редкостной ярости, из-за которого ее перевели в корпус для буйных. Два раза ее изолировали и обездвиживали.

– Хорошо, что теперь они изменили методы, – сказал де Пальма, отдавая два первые листка Бессуру.

На третьей странице заведующий женским отделением больницы сообщал, что Мартина в шестнадцать лет забеременела, несомненно в результате изнасилования. На третьем месяце произошел выкидыш. Из-за связанных со всем этим психических травм Мартина снова попала в корпус для буйных. Там она пыталась убить санитара. Она больше не могла терпеть жизнь в больнице. Никто ее не навещал.

Вскоре после выкидыша Мартина попыталась покончить с собой – приняла большую дозу снотворного, которое стащила из больничной аптеки. Она провела две ночи привязанная к кровати и с трубкой в желудке. Потом ее вернули в женское отделение.

Еще через три месяца лечащий врач Мартины заметил явное улучшение ее здоровья. Мартина снова начала читать книги и ходить в учебный зал и через день по утрам работала в прачечной того корпуса, где лечилась. Не было упомянуто ни об одном ее выходе за территорию. С четырнадцати до восемнадцати лет Мартина не видела ничего, кроме лечебницы для душевнобольных.

– Это то же, что четыре года в тюрьме, – сказал Бессур.

– Не совсем то же, – поправил его де Пальма.

22 мая 1957 года санитар Робер Вандель обнаружил, что Мартина вступила в любовную связь с пациентом из мужского отделения. Об этой связи ему донесла другая пациентка, несомненно из ревности. В своем отчете от 23 мая санитар указал, что в заборе между мужским и женским отделениями, очевидно, есть дыры. С этого времени Мартина больше не попадала в корпус для буйных. Санитар сообщал, что любовь «стаблизировала» ее состояние.

17 июня она получила короткую записку. Под запиской стояла подпись Кайоля, а сказано в ней было вот что:

«С тех пор как я снова свободен, я не перестаю думать о тебе, о наших минутах страсти. Говори мне снова и снова, что любишь меня».

– Очень трогательно! – съязвил Бессур. – Психиатры в то время распечатывали чужие письма и подшивали их к делу. Просто очаровательно! Так поступают в тюрьмах.

– Не горячись сынок. У них, видимо, была причина.

Де Пальма перевернул страницу.

– А вот и причина. 24 июля Мартина убежала из своей тюрьмы. Так что те, кого ты заподозрил в бесчеловечности, просто на всякий случай сохранили ее вещи.

Бессур вдруг нахмурил брови.

– Ты говоришь, 23 мая?

– Да.

– Тебя ничего не удивляет? – воскликнул Бессур.

Де Пальма шлепнул рукой по своему блокноту.

– Близнецы родились в начале января. За восемь месяцев до этого она получает любовное письмо от Кайоля.

– Да, – согласился Бессур. – Тут что-то неладно.

– Ив письмах нет никаких следов Пьера Отрана.

Де Пальма полистал историю болезни, присланную из Виль-Эврара. Имени Пьера Отрана не было нигде.