Читаем Первый человек полностью

– Не знаю. Полагаю, что да, но не могу ничего утверждать. Я всегда думал, что ему помогал Тома, но не могу этого утверждать.

Де Пальма подумал о ныряльщике, который ускользнул от него. Он не смог бы сказать, почему именно, но считал его человеком, близким к Кайолю. А может быть, это был соперник Кашля? В уме полицейского зародилась мысль.

– Можно мне тоже посмотреть эти карточки?

Выражение лица Дюбрея стало серьезным, во взгляде появилась враждебность.

– Нет. Это полностью конфиденциальные сведения. Только для врачей. Это тайна, вы должны меня понять.

Де Пальма решил обойти препятствие.

– Я лишь хочу знать, лечился ли здесь один человек, близкий к доктору Кайолю. Если я назову вам его имя, могли бы вы ответить мне «да» или «нет»?

Дюбрей смягчился.

– Я охотно сделаю это для вас. Как его имя?

– Это женщина. Мартина Комб, родилась в Марселе в 1938 году.

Барон чувствовал, что ступает на незнакомую почву, но ему нужно было сломать логические построения, которые направляли расследование по протоптанному пути.

– Подождите несколько минут.

Дюбрей исчез за дверью, на которой было написано: «Вход только для персонала больницы». Мужчина в резиновых сапогах вернулся. Вид у него был растерянный. Де Пальма отвел взгляд в сторону, чтобы не встретиться с ним глазами.

– Библиотека снова открылась? – спросил больной.

– Нет, нет! Мы закрываемся. Доктор Дюбрей скоро придет.

– Я ищу батарейки для своего фотоаппарата. Нет ли у вас?

– Какой тип батареек вам нужен?

– Три А – AAA.

Больной сделал поворот кругом. При этом линолеум на полу взвизгнул под подошвами его сапог.

– А! А! А! Я думаю, это тайный код, – сказал он.

Де Пальма совершенно растерялся. Как события будут развиваться дальше без Дюбрея?

– Сейчас я вас сфотографирую, – продолжал пациент. – В НЦНИ требуют, чтобы я присылал исчерпывающую информацию. Я им уже отправил больше трех миллионов фотографий. Я должен сфотографировать всех жителей Парижа и его ближайших пригородов.

– Это интересное исследование, – сказал де Пальма.

– И его еще нигде не напечатали, – добавил больной.

– Каково главное направление вашего исследования?

– Сумасшествие. Все люди в столице сумасшедшие, это заметно по их глазам. В глазах видно все, и сумасшествие – в первую очередь! Мы сравниваем взгляды сумасшедших и преобразуем их в ряды цифр. То, что делают с цифрами потом, меня не касается. Париж и его пригороды – это огромная исследовательская лаборатория. В ней не нужны пробирки, достаточно простого фотоаппарата.

В этот момент вошел Дюбрей и со стуком закрыл за собой дверь.

– Наш друг из НЦНИ вернулся?

– Да, доктор. Мы говорили с этим очень любезным господином о своих экспериментах.

– Я это вижу, – заметил Дюбрей. – Но сейчас библиотека закрывается.

Человек в резиновых сапогах глупо улыбнулся, поклонился и ушел.

– Уйдемте отсюда! – сказал Дюбрей, гася свет. – Я должен закрыть библиотеку, иначе наш друг снова придет беседовать с вами о своих последних открытиях. Он может говорить до тех пор, пока совсем не лишится сил. Случалось, он падал от слабости, и нам приходилось его реанимировать.

Де Пальма пошел следом за врачом по коридору, который соединял библиотеку с читальным залом и маленьким музеем больницы. Стены коридора были украшены фотографиями, сделанными во Вторую мировую войну. Эту коллекцию передал больнице один армейский психиатр.

– В годы Второй мировой в нашей больнице была казарма, – прокомментировал Дюбрей фотографию, на которой солдаты с тусклыми улыбками позировали перед больничными зданиями. – В те годы некоторых пациентов увезли отсюда, но другие оставались здесь. Все ужасно страдали от голода, многие умерли. Вам известно, месье де Пальма, что Камилла Клодель умерла от голода и плохого обращения?

– Нет, – ответил Барон, который был не в силах отвести взгляд от фотографий.

– У меня есть нужная вам информация, – пробормотал Дюбрей, открывая зарешеченную дверь. – Идемте отсюда.

Наступила ночь. Больной в пижаме и шерстяном халате смотрел на звезды и затягивался сигаретой. Издалека раздавались крики, которые пробивались сквозь стены какого-то не видимого отсюда корпуса.

– Мартина Комб действительно была здесь. С 1952 по 1958 год. Больше я не могу вам сказать.

– Можете: она умерла, – возразил де Пальма.

– У нее была шизофрения, и ее заперли в больнице по административному решению. Она лечилась здесь, потом вернулась к себе домой, это где-то около Марселя. После этого она несколько раз возвращалась.

– Она бывала вспыльчивой или жестокой?

– Должно быть, бывала, иначе бы ее не направили в лечебницу. Но ее болезнь, несомненно, эволюционировала. Надо бы найти ее историю болезни. Если вы желаете, я бы мог сделать это для вас.

– Конечно, желаю. Но для этого есть еще время. Мне нужно объединить и усвоить все, что я узнал. Для меня важно то, что она была здесь в то же время, что и Кайоль. Из этого начинает сплетаться какой-то узор. Мне нужно разобраться.

– Кстати, кто такая Мартина Комб?

– Мать Тома Отрана. Комб – ее девичья фамилия.

Через два дня де Пальма получил письмо из Виль-Эврара.