Читаем Оригинал полностью

Я не знала, как начать такой рассказ. Просто привалилась к ближайшей стене, потому что ноги не очень-то твердо держали, и стала воспроизводить вслух каждое свое воспоминание, какое только могла раскопать в себе. Может мне и хотелось бы, чтобы они были только светлыми и наполненными радостью, но надо признать, что это было не так. Нет, мое детство не было ужасным, наполненным слезами или грубостью, но и тепла, если подумать, в нем не было, хотя я не считаю себя хоть в малейшей степени обделенной. Особенно теперь, зная истинное положение вещей. Эти долгие, пристальные взгляды мамы, сколько себя помню. Они всегда были наполнены не восхищением и любовью, а ожиданием. Теперь-то я понимаю, чего она ждала, на что надеялась, а тогда старалась учиться идеально, помогать ей во всем, предполагая, что именно этого она и хочет от меня. Но ничего не менялось, разве что к ожиданию в маминых глазах примешивалось все больше разочарования, и поэтому с годами я освоила в совершенстве роль кого-то, похожего на призрак. Чем реже она меня замечала, тем меньше мне приходилось сталкиваться с ее отчуждением и ощущением, что я все равно не соответствую ее ожиданиям. Илва слушала меня не перебивая, не задавая наводящих вопросов, снова обратившись в безмолвную истуканшу. Я все говорила: о ссорах родителей, об уходе отца, о еженедельных поездках к той странной подруге, оказавшейся ведьмой, о которых почти ничего не помнила, о том ужасном последнем дне, о похоронах, о том, как жила дальше. Первый секс, свидания, отстраненное присутствие мужчин в моей жизни, работа, покупки, ежедневная рутина. Поразительно, как же собственно мало было событий, стоящих упоминания за почти три десятка лет. Такое чувство, что все сдвинулось с мертвой точки только в тот момент, когда судьба беспощадно вмазала меня в широкую грудь деспота на той улице. Но вот тут я уже ничего рассказывать не собиралась. Потому что дальше — это уже все мое. Может, я еще и могла допустить мысль, что до этого я как бы проживала ее жизнь, но после первого же взгляда на деспота все изменилось. То, что во мне пробудилось тогда, уже никому кроме меня не принадлежит, и если кто-то захочет заставить меня поделиться, то ему придется отвалить.

— Ты в самом деле не знала, чем…кем являешься? — за время моего рассказа Илва успела опять вернуться к окну и теперь стояла там, напряженно глядя наружу, а я, устав торчать столбом, примостилась на какую-то тумбу.

— Нет. В полной мере я и сейчас еще не понимаю, как такое возможно, и отказываюсь перестать считать себя человеком.

— Я многое не поняла из того, что ты рассказывала о мире Младших, — задумчиво призналась Илва. — Похоже, там все устроено немного не так как здесь.

— Раньше бы я сказала, что вообще никакого сходства, но теперь понимаю, что большей частью это относиться к образу жизни, а это скорее уж декорации, — поразмыслив с минуту, ответила я. — Что касается взаимоотношений, стремлений людей, то надо быть честной — они схожи с местными. Все хотят власти, роскоши, безопасности, душевного и физического комфорта, обладания чем-то или кем-то. Просто фейри это не считают нужным как-то маскировать, не обременяют себя какими-то моральными ограничениями и не выбирают щепетильно средств, добиваясь желаемого. А так, если подумать, не такая уж большая разница.

Выслушав меня, Илва снова надолго замолкла, глядя в окно, и я решила, что пришло время и мне задавать вопросы.

— Какие у тебя планы по поводу архонта Грегордиана?

В этот раз я уже не пропустила ее стремительного приближения, хотя и поразилась тому, как быстро она передвигается.

— А какие, по-твоему, могут быть варианты? — похоже, она опять разозлилась. — Буду жить здесь, до тех пор, пока не придет время понести от него. Рожу наследника и буду делать все, что только смогу, чтобы архонт пожелал еще детей, потому что возвращаться к Белым Девам я не хочу ни за что на свете!

В ее голосе мне послышались откровенно издевательские нотки. Мои внутренности будто свернули узлом и сбрызнули вдобавок кислотой. Я сжала зубы, чтобы не дать потоку боли и ослепляющей ярости вырваться наружу.

— И тебе не противно, что он станет прикасаться к тебе только по необходимости, ради того, чтобы зачать этого чертова наследника? — да, я отдавала себе отчет, что сказать такое кому-то, у кого точно так же как у меня нет выхода, жестоко и даже подло. Но ком эмоций, душивший меня сейчас, требовал выхода, так что…

— А тебе? Ведь после меня он станет возвращаться в твою постель. После! И это я — та, кто родит ему, уж это ты у меня отобрать не сможешь!

Получи Аня, так тебе и надо! Закусив губу до крови, я выдохнула, посмотрев в темноту над головой.

— На самом деле при одной мысли об этом меня будто на кусочки режут, — выдохнула я, протолкнув признание через сжатое спазмом горло.

Илва подошла ко мне совсем близко и снова стала всматриваться в лицо цепко и будто что-то выискивая. Я же просто позволила ей видеть все что захочет, не прикрываясь никакими масками и не скрывая эмоции.