Читаем Оригинал полностью

Да к проклятым созданиям всех, кто смеет ему говорить, что он что-то обязан! Похоже, все вокруг подзабыли, кто здесь архонт! Зверь дернулся, рванув к самой коже, но деспот отшвырнул его вглубь, теряя окончательно терпение из-за этой борьбы.

— Именно так, — не отступила под его угрожающим взглядом Эдна. — Ты не можешь сначала вовлечь меня в это, а потом просто задвинуть в угол без всяких объяснений! Все эти события теперь касаются и меня напрямую, поэтому я имею право…

Зверь снова рванулся на свободу, да так мощно, что Грегордиану на долю секунды показалось, что его взорвали изнутри, причиняя дикую боль, и это сломало последние оковы его терпения, позволяя копившейся злости вырваться наружу. Молниеносным движением он наклонился к самому уху своей первой фаворитки, одновременно накрывая губы пальцами, еще не грубо, но на грани.

— Ты имеешь право убраться прямо сейчас в свои покои, раздеться и ждать моего прихода голой и готовой ублажить меня! — прошептал он, даже не пытаясь скрыть, что каждое слово должно ее ранить, и, сграбастав в кулак волосы, едва Эдна попыталась отстраниться, продолжил: — И в следующий раз, когда ты, Эдна, решишь изобразить кого-то, кто хоть что-то решает в Тахейн Глиффе или смеет мне приказывать, вспомни, что моя постель — это единственное место, где у тебя есть хоть какая-то власть! Обещаю тебе позволить выбрать позу, в которой я тебя оттрахаю, но только после того, как удовлетворю первый голод по своему усмотрению.

Рваный вдох, больше похожий на всхлип, рассказал ему, что его выпад попал точно в цель, но деспот даже тени удовлетворения не почувствовал. Да и разве он его заслуживал, сорвавшись совсем не на той, кто был причиной его бешенства? Вросшая в каждую клетку привычка отвечать жесткостью на любой намек на неповиновение и полным разрушением даже на попытку нанести удар вдруг из преимущества и достоинства в единое мгновенье обратилась в союзника поражения. Грегордиан словно с размаху всадил себе самому клинок в грудь по самую рукоять, вложив в это всю силу накрывшей его с головой ярости. Деспот прекрасно знал, что все трое мужчин слышали каждое его слово, и то, что они как по команде отвернулись, будто не желая быть никак втянутыми в происходящее, резануло его по нервам. Его воины смеют осуждать его? И неистовое жжение внутри — это что, его собственный стыд? С чего бы? Эдна первая, забывшись, пересекла границу, да еще в присутствии посторонних, он лишь четко напомнил ей истинное положение вещей! Эдна повернула голову, высвобождая волосы.

— Я никогда и не обольщалась по поводу своего положения здесь, архонт Грегордиан. Но это не значит, что я с ним согласна.

Голос Эдны не дрожал, но говорила она так, словно что-то мешало ей в горле.

— Разве я когда-то интересовался твоим согласием? — проворчал Грегордиан, не спрашивая, а скорее озвучивая самому себе сей факт.

— Никогда. Хотя на какой-то момент мне показалось… не важно, — нахмурившись, она взмахнула раскрытой ладонью, будто насильно осаждая нечто ему невидимое. — Понятно, что новости Хакона даже хуже и опаснее, чем я могу себе представить. Но, знаешь, архонт Грегордиан, как бы хреново ни было, это еще не причина вести себя как полный мудак по отношению к тем, кто тебе не враг и никогда не будет. Даже если я неверно выбрала слова и сам момент для разговора. Может, у меня здесь нет никаких больше прав, кроме как ноги по требованию перед тобой раздвигать, но я в любом случае тоже живу тут, и не похоже, что в случае совсем хренового исхода у меня есть отсюда какой-то аварийный выход.

И что, он это проглотит? Еще как! Развернувшись так резко, что ее волосы хлестнули его по лицу, Эдна зашагала по коридору, а Хоуг тенью последовал за ней. Зверь взвыл, швыряя в него всю силу упрека, на какую только был способен, и Грегордиан ощутил, что его тело буквально все вибрирует и рвется вслед за удаляющейся женщиной. Догнать, вжать в стену, разодрать проклятое платье и вытрахать из ее мозгов эту его вспышку.

Просто стереть, как не было, возвращая в тот момент, когда она кончала от его пальцев перед зеркалом. Широко распахнув незрячие от наслаждения глаза, натянутая, как струна, в мгновенье перед разрывом и податливая одновременно, послушная, отзывчивая каждому его крошечному движению. И тут же снова озлился. Что за способность у нее делать все, что бы он ни чувствовал, необычайно острым, концентрированным? Не важно, страсть это, ревность, которую Грегордиан даже отказывался признавать, или почти немотивированная злость, но рядом с Эдной все они мгновенно достигали крайней степени. Почему она просто не могла молча уйти, не дернув его за обнаженные нервы и не спровоцировав? Хотя… на самом ли деле так уж спровоцировала? Всего лишь повела себя совсем не так, как любая монна фейри на ее месте. Но разве не это и есть то главное, что притягивает его в этой женщине? Притягивает, раздражает, лишает равновесия.