Читаем Опасная скорбь полностью

– Чисто инстинктивно, инспектор, – пожал он плечами, и Монк прекрасно понял, что это ложь. – У нас совершенно разные взгляды и интересы. Он – банкир, я – бывший солдат, а ныне – приспособленец, коротающий время в компании молодых людей, которые разыгрывают и рассказывают истории о преступлениях и страстях человеческих. Меня это забавляет, и я время от времени пью в их обществе. Я погубил свою жизнь из-за любви к женщине. – Септимус повертел кружку, нежно ее оглаживая. – Майлз меня презирает. Сам я думаю, что поступок мой был нелеп, но, право, не достоин презрения. Во всяком случае, я был способен на сильное чувство. А это уже кое-что оправдывает.

– Это оправдывает все, – сказал Монк, удивив самого себя; память его не сохранила никаких свидетельств былой любви, не говоря уже о принесенных ради этого жертвах. Но в понимании Уильяма жертвовать всем ради любимого человека (или любимого дела) означало жить полной жизнью. Монк с брезгливой жалостью относился к людям, прислушивающимся к голосу трусливого благоразумия и вечно подсчитывающим, сколько они потеряют и сколько выиграют, если чем-то пожертвуют. Многие доживают до седин и сходят в могилу, так и не почувствовав вкус к жизни.

Вероятно, память его все-таки была утрачена не полностью. В его мысли примешивались смутные отзвуки былых чувств – боли и ярости, желания драться до последнего – не за себя, за кого-то другого. Кого-то Монк все-таки любил в своей прошлой забытой жизни, только вот не мог вспомнить кого.

Септимус глядел на него с интересом.

Уильям улыбнулся.

– Может быть, он просто вам завидует, мистер Терск? – внезапно сказал он.

Септимус удивленно приподнял брови. Затем всмотрелся в лицо инспектора, ища в нем скрытую насмешку, но таковой не обнаружил.

– Не отдавая себе отчета, – пояснил Монк. – Может, мистер Келлард – слишком поверхностная или робкая натура, чтобы испытывать чувства, столь глубокие, что за них и заплатить не страшно. Довольно горько осознавать себя трусом.

Улыбка медленно возникала на губах Септимуса.

– Благодарю вас, мистер Монк. Более приятных слов мне давно никто не говорил. – Затем он закусил губу. – Извините. Я все равно ничего не смогу вам сказать о Майлзе. Все, что я знаю, это не более чем подозрения, а теребить чужие раны я не привык. Возможно, впрочем, что там и раны-то никакой нет, а сам Майлз – всего-навсего скучающий человек, у которого много свободного времени и слишком живое воображение.

Монк не стал допытываться дальше. Он знал, что это бесполезно. Если того требовала честь, Септимус умел хранить молчание.

Уильям допил свой сидр.

– Что ж, пойду и спрошу мистера Келларда сам. Но если у вас вдруг возникнет хотя бы предположение, о чем удалось узнать миссис Хэслетт в тот день – а ведь она говорила, что вы поймете это скорее, чем кто-либо другой, – пожалуйста, дайте мне знать. Вполне может оказаться, что именно этот секрет и был причиной ее смерти.

– Я уже думал, – покачал головой Септимус. – Я ломал над этим голову постоянно все последние дни, вспоминал мельчайшие подробности, все наши разговоры – но безрезультатно. Ни ей, ни мне Майлз никогда не был симпатичен; но ведь это банальность. Он никогда не вредил мне никоим образом, да и ей тоже, насколько я могу судить. В денежном смысле мы оба зависим от Бэзила, как, впрочем, и каждый в этом доме.

– Разве мистер Келлард не обеспечивает себя работой в банке? – Монк был удивлен.

Септимус взглянул на него с добродушной насмешкой.

– Обеспечивает. Но не настолько, чтобы иметь возможность вести ту жизнь, к которой привык он, и особенно Араминта. Кроме того, надо учесть еще вот что: быть в глазах всего света женой какого-то Майлза Келларда или же оставаться дочерью Бэзила Мюидора и по-прежнему проживать на Куин-Энн-стрит – чувствуете разницу?

Монк не испытывал особой симпатии к Майлзу Келларду, однако после этих слов невольно понял, что его отношение к банкиру несколько изменилось.

– Возможно, вы просто не вполне представляете, как проводят время в этом доме, – продолжал Септимус. – Я имею в виду, когда семья не носит траур. У нас постоянно обедают дипломаты, министры, посланники, наследные принцы из чужих краев, промышленные магнаты, покровители наук и изящных искусств, а то и младшие члены королевской семьи. На чай каждый божий день захаживают герцогини, цвет высшего общества. И, разумеется, следуют ответные приглашения. Думаю, немного вы найдете высоких лиц, в чьих домах не принимали бы Мюидора.

– А миссис Хэслетт нравилась такая жизнь? – спросил Монк.

Септимус грустно улыбнулся.