Читаем Опасная скорбь полностью

– Я ничего не могу добавить к тому, что уже сказал, – сразу предупредил его Терск с легкой грустной улыбкой. – Если бы я знал, кто убил Тави, или хотя бы догадывался о мотиве, то пришел бы к вам сам, не дожидаясь, пока вы меня здесь найдете.

Монк отхлебнул свой сидр.

– Я пришел сюда потому, что, полагаю, здесь нас никто не будет перебивать, как на Куин-Энн-стрит.

Бледно-голубые глаза Септимуса на секунду весело вспыхнули.

– Вы имеете в виду Бэзила с его вечным брюзжанием? Ну, о том, что я должен вести себя как джентльмен, коим я давно уже не являюсь, поскольку не могу позволить себе такую роскошь; что и вовсе пропал бы, если бы не его благодеяния…

Монк решил не обижать его своей уклончивостью.

– Да, приблизительно так, – согласился он.

Неподалеку от них белокурый юноша, чем-то напоминающий Ивэна, пошатнулся в притворном отчаянии, схватился за сердце и разразился прочувствованной речью, обращаясь к своим друзьям за соседним столиком. Прошла минута, другая, а Монк так и не решил, кто же все-таки перед ним: начинающий актер или будущий адвокат, защищающий воображаемого клиента. С ехидством он вспомнил Рэтбоуна, представив его зеленым юнцом в подобном трактире.

– Я не вижу здесь военных, – заметил он, взглянув на Септимуса.

Терск улыбнулся в кружку.

– Кто-то уже рассказал вам мою историю?

– Мистер Киприан, – ответил Монк. – Причем с большим сочувствием.

– Похоже на него. – Септимус скорчил гримасу. – Теперь спросите о том же самом Майлза, и вы услышите совсем другую историю – куда короче, грязнее и без малейшей симпатии к женщинам. А уж если спросить душеньку Фенеллу… – Он сделал большой глоток из кружки. – Она бы наплела вам столько драматических подробностей, что вы бы даже и не поняли: трагедия это или гротеск. Словом, от подлинных чувств и от подлинной боли она и следа не оставила бы. История бы вышла – хоть разыгрывай ее при свете рампы.

– И тем не менее, я смотрю, вам нравится ходить в этот трактир, где собираются актеры всех мастей, – заметил Монк.

Септимус оглядел столы, и взгляд его упал на мужчину лет тридцати пяти, тощего и странно одетого, с живым лицом, которому он придал сейчас выражение скуки и безнадежности.

– Да, мне здесь нравится, – мягко сказал мистер Терск. – Я люблю этих людей. У них хватает воображения подняться над нашей унылой действительностью, забыть поражения, нанесенные им жизнью, ради того, чтобы одержать победу в мире грез. – Черты его лица смягчились, кажется, даже морщины слегка разгладились. – Они способны изобразить любое чувство и сами поверить в свою искренность на час или два. Это требует храбрости, мистер Монк, это требует редкой внутренней силы. Такие люди, как Бэзил – а из них состоит весь мир, – находят их нелепыми, но меня они трогают.

За дальним столом грянул взрыв хохота, отвлекший на минуту Септимуса. Затем он снова повернулся к Монку.

– Если мы вопреки самым очевидным свидетельствам повседневности сумеем отринуть ее и поверить в то, во что хотим верить, мы становимся – пусть хотя бы на время – хозяевами собственной судьбы; мы творим свой собственный мир. Так лучше делать это с помощью искусства, чем с помощью вина или трубки с опиумом.

Кто-то вскочил на стул и начал речь, сопровождаемую одобрительным свистом и аплодисментами.

– Кроме того, мне нравится их юмор, – продолжал Септимус. – Они умеют смеяться и над собой, и над другими. Они вообще любят смеяться и не видят в этом ни греха, ни угрозы своему достоинству. Они любят спорить. Если кто-то сомневается в их правоте, для них в этом нет никакого смертельного оскорбления; напротив, они любят, когда им перечат. – Септимус грустно улыбнулся. – Если в споре им подкидывают новую идею, они возятся с ней самозабвенно, как ребенок с игрушкой. Возможно, что все это – суета и тщеславие, мистер Монк. Действительно, они иногда напоминают мне павлинов, распускающих друг перед другом хвосты. – Он рассеянно взглянул на Монка. – Они заносчивы, самовлюбленны, задиристы, а часто невыносимо банальны.

Монк ощутил секундное, но жгучее чувство вины. Как будто стрела чиркнула по щеке и ушла мимо.

– Забавные они люди, – мягко сказал Септимус. – Но они не осуждают меня; случая еще не было, чтобы кто-нибудь из них начал мне втолковывать, что я веду себя не так, как того требует общество. Нет, мистер Монк, мне здесь хорошо. Я здесь отдыхаю душой.

– Вы все прекрасно объяснили, сэр. – Уильям улыбнулся, нисколько при этом не притворяясь. – Я вас отлично понимаю. Расскажите мне теперь что-нибудь о мистере Келларде.

Умиротворенное выражение тут же исчезло с лица Септимуса.

– Зачем? Вы думаете, он имеет какое-то отношение к смерти Тави?

– А вы полагаете, это возможно?

Терск пожал плечами и поставил кружку.

– Я не знаю. Мне не нравится этот человек. Мое мнение о нем вряд ли поможет вам прояснить картину.

– А почему вы не любите его, мистер Терск?

Но древний воинский кодекс чести чрезвычайно строг. Септимус ответил сухой улыбкой.