Читаем Опасная скорбь полностью

– Дядюшка Септимус был военным. Ему пришлось уйти в отставку. Этим и объясняется его нынешнее бедственное положение. Отец принял его в дом. Иного выхода для дядюшки Септимуса просто не предвиделось – будучи младшим сыном, он ничего не унаследовал от своего отца.

– Как это все печально, – сказал Монк, не притворяясь. Он вполне мог представить себе, как страшно разом лишиться всего: денег, офицерского достоинства, положения в обществе. Когда человека изгоняют из армии, все отворачиваются от него, и он становится совершенно одинок и беспомощен.

– Но причиной было не бесчестье и не трусость, – продолжал свой рассказ Киприан, и голос его звучал с неподдельной горечью и сочувствием. – Он влюбился, и любовь его не была безответной. По его словам, не существовало никакой преступной связи, но это не меняет дела…

Монк был озадачен. Услышанное просто не имело смысла. Офицерам не возбраняется жениться, многие из них имеют семьи.

Лицо Киприана исполнилось жалости и горькой иронии.

– Я вижу, вы не понимаете. Сейчас все поймете. Это была жена полковника.

– О… – К услышанному добавить было нечего. Подобные случаи считались несмываемым оскорблением. Была затронута честь и даже больше того – тщеславие. Униженный полковник, не в силах отомстить иначе, пустил в ход свою власть. – Понимаю.

– Да. Бедный Септимус. Он так никогда больше никого и не полюбил. Тогда ему было за сорок, он дослужился до майора, имел прекрасную репутацию… – Киприан замолчал, потому что навстречу им шла пара, судя по всему, знакомые, ибо они обменялись с ним вежливыми кивками. Поправив цилиндр и подождав, когда пара отойдет подальше, Киприан продолжил: – Он и сам стал бы полковником, если бы его семья могла себе это позволить… Но офицерские патенты в те времена стоили весьма недешево. И чем выше чин… – Он пожал плечами. – Так или иначе, а его офицерской карьере пришел конец. Септимус был в ту пору мужчиной средних лет, всеми презираемый и без гроша в кармане. Понятно, что он обратился за помощью к моей матушке и вскоре поселился в нашем доме. И если он ударяется подчас в азартную игру, кто может осуждать его за это? В его жизни не так уж много радостей.

– Но ваш отец этого не одобрил бы?

– Нет, не одобрил бы. – Лицо Киприана на секунду стало сердитым. – Тем более что дядюшка Септимус, как правило, выигрывает.

Монк предположил наудачу:

– Зато вы, как правило, остаетесь в проигрыше?

– Не всегда. И не было еще случая, чтобы я не мог расплатиться. Но иногда и выигрываю.

– А миссис Хэслетт об этом знала? О ком-либо из вас?

– Я никогда с ней об этом не разговаривал, но, полагаю, она знала – или по крайней мере догадывалась – относительно Септимуса. Он обычно приносил ей подарки после выигрыша. – Лицо Киприана снова осунулось. – Он был всегда нежен с ней. У нее… – Он поискал подходящее слово и не нашел. – У нее имелась одна слабость – она любила утешать других. Сама она была легко ранима, но обижалась не за себя, а за других…

Лицо Киприана исказилось от сильной душевной боли, выдав вдруг его беззащитность. Он слепо глядел куда-то вдаль, не замечая холодного ветра.

– Когда что-то казалось ей смешным, она смеялась. Никто не мог указать ей, кого следует любить, а кого – нет; она всегда имела собственное мнение. Если Октавия была расстроена, она плакала, но никогда ни на кого не дулась. В последнее время, правда, она пила чуть больше, чем это позволительно леди… – Киприан горько усмехнулся, подметив собственное иносказание. – И еще она была, к своему несчастью, честной во всем…

Он замолчал, глядя, как ветер пускает рябь по поверхности Серпентайна. Если бы мысль о том, что джентльмен может плакать в общественном месте, не была бы сама по себе противоестественной, Монк решил бы, что заметил слезы на глазах Киприана. Даже если тот предпочел что-то скрыть в разговоре, ясно было, что, по крайней мере, горе его искренне.

Монк тактично выжидал.

Еще одна пара прошла мимо – мужчина в гусарском мундире и женщина в платье по последней моде.

Наконец Киприан взял себя в руки.

– Должно быть, она узнала нечто поистине отвратительное, – убежденно сказал он. – И, вероятно, связанное с угрозой третьему лицу – иначе Тави не решилась бы разгласить чужой секрет, инспектор. Будь у кого-нибудь из слуг незаконнорожденный ребенок или вступи этот слуга в преступную связь, его выдал бы отцу кто угодно, но только не Тави. По правде говоря, она никому ничего не сказала бы и о воришке, поймай она его за руку, – разве что тот попытался бы украсть что-то действительно очень ценное.

– То есть открытие, сделанное ею в тот день, никак не могло быть заурядным, – подвел итог Монк.

Лицо Киприана снова застыло.

– Полагаю, что да. Простите, но больше я ничем не могу вам помочь. Я просто не имею понятия, что это могла быть за тайна и кто боялся ее огласки.

– Во всяком случае, вы во многом прояснили общую картину. Благодарю вас, сэр.

Монк поклонился и, простившись с Киприаном, двинулся в обратный путь – вдоль озера к Гайд-Парк-корнер, но потом проворно поднялся по Конститьюшн-хилл, по направлению к Букингемскому дворцу.