— Повезло тебе, если не врешь, — сказал я. — Статистика, не более того. — Я встряхнул его. — Сейчас я тебя отпущу и надеюсь, что ты сбежишь. Просто мечтаю, чтобы ты сбежал.

Самозваный лекарь мигом скрылся. Я оглядел этот свинарник. Почему здесь прячется Флеминг, я мог понять, но остальные? Конечно, в таком положении знахари процветают, и этот ветеринар, как видно, немало людей убедил, будто может то, чего не могут в больнице.

Сержант подтолкнул меня под локоть.

— Нам туда. Вы его узнаете по ботинкам.

Мы прошли вдоль ряда пациентов. Они лежали на крышках клеток, большей частью пустовавших. Кое-кто забился в клетки побольше, еще кто-то растянулся на полу. В одном углу я увидел ржавую раковину. На гвозде рядом висели две жестянки и выщербленная пластмассовая чашка.

— Он занимает номер для новобрачных, — подсказал Венида. — Думаю, заплатил за него тысячу, а то и две.

Человек, который мог оказаться Флемингом, лежал на двух больших коробках почти одинаковой высоты. Матрас заменяли картонки и газеты. Укрывался он полотнищем распоротого мешка.

Лицо у него заплесневело. Все заболевшие плесневели. Обычная хлебная плесень, ее споры всегда рассеяны в воздухе. Плесень не имела прямой связи с болезнью. Насколько мы знали, она не усиливала и не задерживала развития симптомов, просто на ослабленном Невадским вирусом теле разрасталась быстрее, чем на хлебе.

Пациента она не убивала и не излечивала, но досаждала. В наших больницах ее смывали особыми химикатами. Но одно пятнышко, обычно на плече, оставляли в качестве теста. Если плесень желтела и подсыхала, для пациента худшее было позади: он выживал. Желтела она не часто.

Я смотрел на лежащего, гадая, правда ли это Флеминг. Он был не так глуп, чтобы оставить при себе документы, так что, если не выживет, наверняка мы не узнаем. Одна из особенностей этой болезни: она покрывала все тело коркой струпьев. Ученые сравнивали то, что присходило с мягкой бесформенной плотью под коростой, с развитием эмбриона. Сходство было невелико, если не считать, что изредка из старого человека прорывался наружу молодой.

— Черт побери, — буркнул я, — дайте-ка света!

Ветеринар, который, увидев у дверей солдат, прокрался обратно, включил лампочку. Ее слабый свет не слишком помог, но одно я рассмотрел: плесень на человеке, которого Венида объявил Флемингом, и не думала увядать. Она чернела, созревала. Если я хотел услышать ответ, следовало торопиться.

— Флеминг, — выкрикнул я, — мы вас поймали!

Я все выкрикивал его имя в надежде, что он отзовется. Он шевельнулся — но и только. Сбросил с себя мешковину и ощупал лицо. Оно было мохнатым от плесени. Плесень проросла и сквозь рубашку.

Я выковырял грибок у него из уха — может, так услышит. Я снова выкрикнул его имя, и он забормотал что-то. Я встал на колени, чтобы расслышать.

— Я проиграл, — шептал он.

— Проиграли, Флеминг, — сказал я, хотя это еще не доказывало, что передо мной он. Всякий на его месте сказал бы, что проиграл.

Я переломил надвое спичку и сунул ему в ухо, чтобы приоткрыть канал.

— Не знаю, где вы подхватили идею о том, как ее будут распределять, — заговорил я прямо ему в лицо. — Может, от Адамса, а может и нет. Может, сами придумали, чтобы достовернее изобразить передо мной настоящую гниду. Одно наверняка: это будет решать не один человек. Надо вам было подождать. У каждого будет шанс вернуть молодость.

Губы его зашевелились.

— Вы молоды, — проговорил он. — Вы всему готовы поверить.

Я встал. Я нашел, кого искал, и был героем, но радовался этому куда меньше, чем ожидал.

— Жаль, что так обернулось, — сказал я.

Он ощупывал свое лицо, ощупывал образовавшиеся на теле струпья. Под грибком он был сплошь покрыт струпьями. Он добрался до глаз, пальцами отковырнул мешавшую видеть корку на одном, потом на другом. Глаза глянули на меня и на миг сверкнули.

— Я пытался, но проиграл, — сказал он. — Я должен был попытаться. Такой шанс выпадает раз в жизни.

Там, где он сковырнул струпья, проступала кровь, копилась в глазницах. Он считал, что за молодость стоит умереть.

Я задумался, что значит молодость для меня. Я всегда сражался за самого себя, и никто другой в счет не шел. Поначалу все казалось просто. Мы найдем лекарство, в этом я не сомневался. Мы используем чудотворный побочный эффект болезни и всем будет хорошо. Мне будет хорошо. Просто и ослепительно.

Я вспомнил молодую семью, расстрелянную из пулемета, вспомнил Адамса III, лежащего в болоте с раздробленными костями, вспомнил, как из-за надежды на будущее не решился спустить курок. Губы Флеминга мне были не видны, но я видел, что ублюдок улыбается.

Я пнул его ногой.

— Заберите его с собой, — приказал я сержанту. — Это не доказательство, но в Вашингтоне захотят видеть.

Спускаясь по лестнице, я почесал в затылке. Волосы под пальцами были как густая плесень.

СЕЗОН РОСТА

Пушистый зверек осторожно, в готовности шмыгнуть прочь, подбирался к нему. Уж очень манило лежавшее на земле зернышко. Ухватив его, зверек поспешно отбежал подальше. Ричел Олсинт сидел неподвижно. Ему было очень хорошо.