Читаем Ноготок судьбы полностью

Жаба забилась под кровать в самый угол и не решалась покинуть своего места. Лежа на полу, я изо всех сил старался выгнать палкою пресмыкающееся, но все мои усилия оказывались тщетными. Палка прикасалась к мягкому рыхлому телу животного, и нервная дрожь охватывала меня. Я выхватил из ножен шпагу и изо всей силы отодвинул кровать, в надежде добраться до отвратительного животного. На этот раз жаба двинулась с места и в один прыжок очутилась у камина: она обожглась о тлеющие в нем угли и снова запрыгала по ковру; долго пришлось мне бегать за нею, пока, наконец, не удалось приткнуть животное к ножке кресла и пронзить его шпагой. Белое брюшко жабы сразу опало, кровь брызнула на ткань кресла, лапы ее судорожно задвигались, а глаза почти выскочили из орбит. В этот самый момент Марта упала на руки вбежавшей на звонок горничной; у жены начались конвульсии, и в продолжение двух недель она не могла покинуть постели, страдая от ужасной лихорадки со страшным бредом.

Де Венс на несколько минут замолк. Он как будто мысленно разрешал какой-то вопрос, но потом продолжал:

— Когда жене моей разрешили встать с постели, — начал он, — ей захотелось во что бы то ни стало покинуть виллу. Мы переменили комнату, но она все же не могла совладать со своим страхом. Как и мне, впрочем, ей все мерещилась проткнутая шпагою жаба с судорожно вытянутыми лапками, с распоротым белым брюшком, из которого сочилась яркая кровь. Доктор, явившийся в ночь катастрофы, объявил нам, что убитое животное было самкой. По всей вероятности, вместе с самцом сидела она на пороге балкона, когда появился садовник. По-видимому, она не успела выскочить вместе с ним в сад и попала в гостиную, а оттуда к нам в спальню. Я вспоминаю, что в течение нескольких минут дверь из спальни в гостиную оставалась открытою (мы спали внизу, так как комнаты верхнего этажа оказались чересчур холодными). Вот вам и простое объяснение всего происшедшего.

Но кто объяснит мне таинственное очарование благоухающего сада этой виллы, ужас этой тревожной ночи, странную случайность, благодаря которой несчастное животное попало к нам с тем, чтобы так страшно напугать нас и затем погибнуть? Кто разъяснит мне тысячи необъяснимых ощущений, охватывавших нас во время нашего пребывания на этой вилле, ощущений, опутывавших нас каким-то недомоганием и неловкостью? Откуда и кем навевались на нас ночью странные и таинственные сновидения; почему оковывала нас днем эта сладостная истома, действовавшая нам на нервы как злокачественная малярия? Наконец, откуда шли эти таинственные необъяснимые страхи, вся эта лучезарная тоска цвета роз, эта томительная жажда смерти, одним словом, все ощущения, символизировавшие эту странную, таинственную виллу? Кто объяснит мне все это?

Надо сознаться в том, что когда контракт был нарушен и три недели спустя мы покинули «Царство роз», все молчавшие до тех пор языки сразу заговорили. Перед нами уже не стали скрывать того, что на этой таинственной вилле в продолжение двадцати лет, до самой своей смерти, жила безумная княгиня Черская. Нам объяснили, что там застрелился ее молодой сын… но… но ведь это же не доказательство?

И голосом нерешительным, в котором звучало сомнение, де Венс еще раз проговорил:

— Но ведь это же не доказательство!..

Это была великолепная речь. Никогда еще господин Морган-Левель, бывший в то время министром торговли, не поднимался до такой высоты. И благодаря отсутствию сухих технических терминов, благодаря изящному языку оратора, выгодно подчеркиваемому его красотой — красотой старца с его высоким лбом и седой бородой, — поднятый министром вопрос показался всем именно таковым, каким и был на самом деле, то есть большим, имеющим общественное значение, крайне заинтересовывающим все человечество. Каждую минуту с разных концов Палаты депутатов раздавались аплодисменты и ропот восхищения, и все единогласно признали, что еще никогда до сих пор на французской трибуне не бывало подобного триумфа. Только конец речи был отмечен очень странным случаем, оставшимся, я думаю, в памяти у большинства.

— Да, господа! Во Франции, как и в Америке, в Старом свете, как и в Новом…

Морган-Левель вдруг остановился с видом человека, которого чем-то побеспокоили, хотя, быть может, и слегка, но в достаточной мере, чтобы взволновать его.

Он сделал знак приставу, который быстро вскочил на трибуну, и в воцарившемся мертвом молчании ясно были услышаны эти слова, сказанные самым обыкновенным тоном: