Читаем Ночной пленник полностью

Она не захотела ложиться и прошлась по комнате. На столе Ника были разложены какие-то бумаги и книги. Девушка взяла одну из них и прочла название: «Дело Бейлиса. Новейшие факты». Читая всякие таинственные истории, когда-то она наталкивалась и на такое. Речь шла о таинственном и резонансном убийстве ребенка в Киеве в начале двадцатого века. Все изначально связывали это преступление с именем еврея Менахема Менделя Бейлиса, якобы совершившего ритуальное убийство. Однако, его вина не была доказана, а другие убийцы так и не были найдены, хоть и имелись подозреваемые. Поскольку труп с многочисленными колотыми ранами был обнаружен значительно обескровленным в пещере в одном из предместий, толки ходили разные, хотя основная волна ненависти, конечно, была спровоцирована антисемитами. Дело считалось известным и громким, а еще пугающе напоминающим все те убийства, которые сейчас связывали с вампирами. Возможно, Никита писал об этом… Он как-то упоминал, что работает над биографией какого-то известного юриста.

Чтобы отвлечься от собственных навязчивых мыслей, Марьяна ухватилась за эту книгу, как за соломинку, которая могла спасти от пожирающей черной дыры одиночества и отчаянья. К тому же ей, наверное, полезно было спуститься с небес на землю и ознакомиться с тем, на что были способны эти чудовища — вампиры. В горле стоял ком и сердце замирало, когда она нетерпеливо пролистывала страницу за страницей, сжавшись в комок под меховым пледом на огромном бархатном кресле в углу комнаты. По спине бежали мурашки, хотя мех согревал до жара… Перелистнув очередную страницу, она вдруг замерла. В книгу был вложен согнутый пополам листок, весь плотно исписанный старомодным каллиграфическим почерком. Читать чужие личные записи или, может быть, письма было крайне недостойно, но вдруг это был черновик статьи или что-то в этом роде… На столе Ника она не нашла ничего подобного. Должно быть, все материалы он хранил в ноутбуке. Этот листок даже мог быть не его. Любопытство взяло верх, и она пробежалась глазами по строчкам. На письмо не было похоже — ни обращений, ни адресата, ни подписи там не было, и Марьяна, зачем-то опасливо оглядевшись по сторонам, начала читать.

«Никак не могу вспомнить лицо своего отца, хотя все остальное — фигуру, выправку, осанку, руки помню в деталях, так же как и громогласный высокомерный тон, которым он чаще всего пользовался при общении. Прислуга его как огня боялась и всегда принимала стойку «смирно» в его присутствии. В обществе его тоже побаивались за грубый нрав, ехидство и злопамятность. Впрочем, отношения с ним старались не портить даже после того, как он попал в опалу за какую-то связь с декабристами. Непосредственная причастность к их тайным обществам установлена не была, поэтому он отделался, можно сказать, легким испугом, хоть это и сказалось косвенно на его репутации. Некоторые знатные семьи на время все же отказали ему в обычном гостеприимстве и закрыли для него двери своих гостиных, другие все же не посмели пойти против властного и своенравного князя, когда-то многим оказавшего множество неоценимых услуг и прославившегося на государственной службе при дворе.

Кажется, именно в то время он вспомнил о моем существовании, решив, что пора восстанавливать репутацию фамилии, воспитав достойного преемника. До тех пор детство мое протекало в глуши нашего загородного поместья, в обществе прислуги, гувернантки, выписанных из-за границы и столицы учителей и двоюродной тети, мрачной старой бездетной вдовы, так и не снявшей траур, которая, конечно, тщательно следила за моим воспитанием и образованием, но едва ли могла заменить мне родителей или ввести меня в светское общество даже провинциального уровня.

Рос я по сути в полном одиночестве, среди скучных взрослых людей. Из детей видел разве что крестьянскую детвору, которой чурался из-за голых пяток, грязных рук и неподтертых носов. В компании отпрысков местных дворян мне было отказано, видимо, из-за отцовской нелюбезности, опасных связей и критических высказываний в адрес властей. Поневоле мне пришлось и самому начать презирать собственных сверстников. Я ушел в себя и сконцентрировался на учебе, чтении, писательстве и верховой езде. Впрочем, только последние два занятия были одной из немногих отдушин.