Отец наезжал крайне редко, в основном, чтобы допросить меня и убедиться, что я знаю хоть что-то из того, что мне полагалось знать. Ни ласки, ни тепла, ни похвалы с его стороны я никогда не получал. Спустя много лет, повзрослев, я понял, что ответ был прост — он не любил мою мать, которая была на тридцать пять лет младше него и никак не могла испытывать искренней симпатии к человеку его возраста и склада характера. Страшно подумать, что представляла из себя их семейная жизнь. Хорошо, что я был слишком мал тогда, чтобы понимать, что означало полное молчание во время домашних трапез и периодические слезы мамы, когда она днями не выходила со своей половины, даже меня предоставив заботам мамушек и нянюшек. Даже странно, что такой заядлый холостяк, старый ворчун и циник вдруг решил жениться в столь преклонном возрасте. Скорее всего, ему просто пришло время обзавестись потомством. Зато то, что этот брак оказался мучением для обоих и закончился трагедией, не удивляло нисколько. Моя мать умерла при родах в возрасте двадцати пяти лет. Ее второй сын также не выжил.

Последний приезд князя в свое имение не затянулся больше пары дней. В первый из них он устроил мне комплексный экзамен, результатами которого остался в целом доволен. Лишь один мой ответ вывел его из себя. Когда он спросил, как я вижу свое будущее, я сказал, что собираюсь стать писателем. «Вздор!» — взревел он, назвал меня болваном, пустомелей и бездельником, пригрозил выпороть, а потом выгнал вон, бросая в спину угрозы, что перепишет наследство на дальних родственников, если я вздумаю заниматься бумагомарательством. Сейчас я почему-то вспоминаю об этой гневной тираде с улыбкой, а тогда я сбежал и прошатался полночи по предместью, весь кипя от злости и ругая вдруг объявившегося отца, на чем свет стоит. За побег меня на следующее же утро действительно выпороли, а всю оставшуюся половину дня паковали мои вещи, чтобы назавтра отправить в Петербург в избранный отцом пансион. Накануне мне исполнилось двенадцать.

Не стану записывать воспоминания о годах, проведенных в пансионе. Скажу лишь, что они не превратили меня в светского юношу или душу компании. Я оставался таким же замкнутым, отчужденным и диким, и, если бы не мои блестящие успехи в учебе, меня вышвырнули бы из этого благородного заведения раньше, чем это сделал бы мой отец, постоянно получавший жалобы от директора, членов университетского совета и почетных членов родителей обучающихся за драки и асоциальное поведение. Избалованные, самовлюбленные и при этом вечно сбивающиеся в кучки сокурсники, казалось, только для того и являлись на занятия, чтобы делать мою жизнь адом. Впрочем, от меня им тоже всегда порядком доставалось, особенно, когда дело касалось вполне допустимых состязаний в фехтовании, стрельбе, скачках или борьбе.

Придя к выводу, что я достаточно самоотвержен и бесшабашен, отец определил, что мою карьеру необходимо развивать на военном поприще, поэтому, по окончании пансиона, я был определен в кавалерийское училище, лучшее привилегированное военное учебное заведение того времени, чтобы после этого немедленно отправиться на военную службу и снискать себе славу воина».

Увлеченная чтением и необыкновенно взволнованная Марьяна не сразу обратила внимание на рев двигателей, доносящийся с улицы. Когда же она вдруг услышала шум и грохот на первом этаже, все в ней обмерло и на миг зависло в головокружительной невесомости. Там был не Ник. В доме явно вышибли дверь и внизу раздался топот нескольких пар ног, а также грубые голоса.

ГЛАВА 25

Десять лет… Он не был здесь десять лет и, если честно, никогда не мечтал вернуться обратно. От этого места невольно заострялись клыки, мышцы каменели, а руки сжимались в кулаки, не говоря уже об ознобе на спине и встающих дыбом волосах на затылке. Нет, это был не страх, именно это место отучило его бояться боли и даже смерти, потому что тут не только убивали не раз, но и воскрешали с не меньшей жестокостью. Просто здесь, на грани жизни и смерти, пробуждался инстинкт самосохранения, жажда убивать и непреодолимый голод.

Швейцар учтиво поздоровался и раскрыл перед ним дверь, за которой простиралось ослепительное царство чистейшей белизны, сверкающих зеркал и хрусталя, обрушивающегося с потолков струящимися ледяными водопадами люстр. От тишины и акустики в ушах звенело. Сейчас роскошное огромное фойе отеля практически пустовало. На ресепшен несколько работников в белоснежных костюмах подняли головы, но их опередил неизменный метрдотель, знакомый Нику еще со времен, когда он сам бывал здесь постоянным клиентом и одним из главных гвоздей местной программы. Молодой подтянутый мужчина, тоже облаченный в белое, приблизился к нему и нейтрально улыбнулся.

— Здравствуйте. Чем могу быть полезен?

Никиту он прекрасно помнил, но теперь, видно, предпочитал делать вид, что забыл, и держал приличествующую закрытому клубному заведению дистанцию.

— Я бы хотел видеть главного.

— Боюсь, это невозможно. Его здесь нет. Вам следует связаться с его секретарем и назначить встречу.