Читаем Ник Уда полностью

Свет в квартирах еще не спившихся жителей новостроек был единственным освещением моей комнаты в этот поздний час. Максим умер, моя статья сделала меня знаменитым, головная боль стала привычным фоном жизни. Над этим всем растекался соус уголовного преследования. Я знал, что им было нужно, и мне составляло немного технического труда выполнить их требования. Но кем я буду после этого? Зашуганным недожурналистом? Постоянным клиентом дешевых забегаловок?

Я все еще был в этом шоке, как вдруг позвонили в дверь. На пороге стоял человек, которому до звания «пожилой» оставалась пара мгновений. Первая мысль: от меня требуется какая-то помощь, потому что на его лице лежала печать трагедии. Но «помощь», оказалось, пришла ко мне.

— Здравствуйте, Павел Леонидович. Я врач, и я к вам по очень серьезному делу, связанному с сегодняшним вашим посещением одного здания на проспекте Независимости. Это очень важно, поверьте мне. Я не отберу у вас ни одной лишней минуты.

В первые дни после публикации статьи я жил в эйфории, словно выиграл многомиллионный джекпот, и мог всю жизнь не работать, но куда потратить эту жизнь еще не решил, поэтому на моем лице плотно обосновалась печать Дауна. Стыдно признаться, но Максима я тогда совсем забыл, как будто уже отдал ему дань уважения, и на этом «мои полномочия как бы все». В КГБ меня выбили из колеи, и, возможно, мне действительно нужен был доктор. До этого звонка в дверь я понимал лишь одно: происходящее теперь поддается неведомой и непонятной мне логике.

Доктор сел в прихожей и начал совершенно неожиданную и откровенную беседу.

— Понимаете, психиатрия, по большому счету, все еще находится на той стадии, когда ею можно манипулировать. Я сейчас в вашей квартире по просьбе полковника Ромашкова, с которым вы сегодня беседовали. Поймите меня правильно, мне самому крайне противно об этом говорить. Но вы должны выслушать и понять. Вас никто не будет судить или арестовывать, вас просто отправят в психбольницу в Новинках.

— Но я же здоров, и на учете никогда не состоял.

— Вы же понимаете, что это не препятствие для того, чтобы отправить лечиться человека, — опять «Вы же понимаете». Видимо, чиновники учатся делать удивленный вид, а в школе чекистов учат оставлять объяснение беззакония за скобками «Вы же понимаете». — Скажите, у вас есть родители?

— Нет, они погибли в автокатастрофе, когда мне было 17.

— Хорошо. Точнее, ничего хорошего, просто я вам сейчас кое-что объясню. По закону, отправить человека в психбольницу могут только близкие родственники. Но у вас их нет, поэтому завтра к Ромашкову приведут вашу двоюродную тетю и объяснят ей, что с вами происходит.

— А что со мной происходит?

— У вас раздвоение личности. После смерти родителей, видимо, социальные работники упустили тот момент, когда вы создали себе второе Я для общения или чего-то еще. С этим мы разберемся уже во время обследования. Плюс ко всему вы стабильно увлекаетесь наркотиками, как мне сказали, а это значит, что вы еще и через руки нарколога пройдете. Двоюродная тетя, которая вас никогда не видела, согласится подписать бумаги, и вы отправитесь на осмотр, а потом и лечение в психиатрической больнице. То, что вы написали в статье, будет признано бредом вашей второй личности, вашего подсознания и тому подобное. Ромашков дискредитирует вас, а что будет дальше не так уж и важно, потому что время пройдет.

— Но рано или поздно я выйду и расскажу правду.

— Вы же понимаете, что вас будут лечить. Методы лечения в нашей стране не менялись со времен СССР. Вас напичкают транквилизаторами, галоперидолом, настоящей психиатрии не будет. Вы выйдете пассивным овощем.

— И что вы предлагаете? Что мне делать с вашей информацией? И зачем вы вообще мне все это рассказываете?

— Понимаете, мне уже надоело все это, но я должен с ними работать. Я, наверное, в таком же положении, как и вы. Поэтому я вас предупреждаю, что лучше дать им то, что они хотят.

Хм, страх и всяческое отсутствие эмпатии к человеку — это то, о чем писал Наумович, и то, что я видел перед собой.

Владимира Буковского, советского диссидента, спецслужбы вели на протяжении нескольких лет. Меня же взяли в оборот за одни сутки. Либо в нынешнем КГБ разучились работать, либо им нужно избавиться от меня очень срочно, но все же деликатно, они ведь меня отпустили. Неужели эта статья их так напугала? Нет, здесь не обошлось без какой-то чертовщины.

В следующие сутки я старался не выходить из дома. Мне никто не звонил и не писал. Резонанс от статьи поугас, и я уже начал было верить в то, что от меня отстали. Спустя пару дней после встречи с доктором я решился выйти в город. Пасмурная погода и дождь хотели сделать этот серый город темно-серым. И надо отдать им должное, они хотя бы что-то делали. Даже природе ненавистен этот «серый город с дорогами ровными…»