Читаем Ник Уда полностью

В этот первый выход на меня напало действительно что-то вроде сумасшествия: повсюду мерещились часы, тикающие стрелки, мигающие светодиоды, складывающиеся в минуты и часы. Я даже видел человека в костюме будильника, который стоял возле новенького магазина «Луч». Как после этого не вспомнить Максима и его рассказ про конфликт со временем?

После того случая я стал выходить из дома лишь раз в несколько дней, и только за продуктами. Каждый раз как оборачивался, я замечал, что за мной кто-то идет. Почти всегда это была пара грузных мужиков, никогда друг с другом не переговаривавшихся. Когда я резко останавливался и пропускал их вперед, они, спустя некоторое время, все равно умудрялись оказаться за моей спиной. Да, за мной велась слежка.

От постпубликационной ковровой дорожки эйфории остался только старый и рваный ковер, на котором сидели ужас и осознание серьезности ситуации. Работу мне никто не предложил, поэтому все, что оставалось, это снова и снова перечитывать сначала рассказы Максима, а потом собственную статью. Да, она была написана хорошо, пускай и не идеально. В одном месте я упустил хороший момент для точного сравнения Максима с расстрелянной беларуской интеллигенцией в 1930-х гг. Да и слишком уж мало я говорил о Максиме. Ровно половину статьи занимало описание расследования и моих, несомненно, остроумных на тот момент замечаний.

Блог Максима стал очень популярен, в разных смыслах. Комментарии под каждой записью растягивались уже на десятки страниц. Своей статьей я сделал Максиму только хуже: люди поносили и проклинали уже мертвого человека. Они безнаказанно хулили каждое его слово в каждом рассказе, оскорбляли и ненавидели все, что было с ним связано. И это были простые люди, тот самый толерантный, порядочный и трудолюбивый народ. Рот раскрывали те самые, чей голос на выборах давно не учитывается. Неужели им все-таки что-то небезразлично?

Я вспомнил безупречно правильную мысль Максима в интервью нам с Аллой: эту землю уже не спасти. За тысячи лет существования человек так и не стал образцовым, каждый раз пытаясь взобраться на вершину совершенства, и постоянно срываясь вниз. Разве это и есть развитие?

«На месте Восточной Европы должно быть теплое море»…

Как хорошо, что Макс уже погиб. Оставался лишь я.

Я, который не включал свет даже вечером.

Я, который вырубал телевизор, потому что там все идиоты, а потом снова включал, потому что собственные мысли еще хуже.

Я, которого тот доктор мог бы отправить в лечебницу, не прибегая к услугам двоюродной тети. У меня вообще есть тетя?

***

Я помню тот момент, был первый день мая. Именно тогда Боря мне написал, спустя несколько долгих недель после нашей встречи. Он предложил встретиться у меня, потому что «крайне серьезному разговору лучше не выходить за пределы стен твоей квартиры». Мне казалось здравым все, что предлагалось людьми из прошлой жизни, до статьи и всей этой вакханалии, поэтому Боря был приглашен.

Когда я впускал его в квартиру, ниже по лестнице стояли два амбала, куривших невзатяг. Я демонстративно медленно закрыл за Борей дверь: я не боюсь вас, ребята!

Борис не был бы собой, если бы не принес алкоголь, хоть я и не ожидал, что это будут три бутылки дешевого и до сворачивания крови сладкого вина. Он поставил их на столе и добавил: «Это тебе на потом».

У Бори была самая пристально серьезная вариация его орлиного взгляда, никогда раньше не излучавшаяся его глазами. Он смотрел на меня, подавленного, далекого от своего прежнего образа человека. Я думал, что сейчас он мне поможет, сейчас он что-то скажет, и я ему поверю, найду в себе силы, и снова стану непробиваемым красавчиком. И он сказал. Но непробиваемым красавчиком мне уже не быть.

— Знаешь, Максим был интереснее тебя. Да, я знал, что нам с ним недолго оставалось, но все никак не мог примириться с этой мыслью. Он был интересен как человек, как процесс разложения, как яркая вещь в себе. У него была самая благородная и осуществимая цель из всех, что мне встречались. Но теперь его нет.

Боря перевел тяжелый взгляд в ночь окна, где отражались и вдруг преобразившийся в императора Судьбы — Боря, и преданный забвению ее же баловень — я.

— Честно говоря, я думал, что ты умрешь первым, и потом уже потянешь за собой Макса, — Боря все еще странно смотрел в окно. — Понимаешь, тебя легко было довести, например, до самоубийства. Легче, чем его. Он на самом деле хотел жить. А та записка, которую ты нашел и опубликовал, не более чем отвод для глаз. Самое главное — это последняя фраза.

— Боря, я ничего не понимаю. Ты что, с ними заодно? Ты вот с этими ублюдками, которые убили Максима? И все это из-за статьи?

— А ты глупее, чем прикидывался. Статья тут совсем не при чем. И я не совсем с ними. Скорее, наши цели и задачи время от времени пересекаются. А иногда мои планы становятся их достижениями. Вот как с тобой. Но сейчас ты лучше послушал бы меня, хотя и не очень хочется распыляться перед тобой. Но это вроде как надо. Такие условия.