Читаем Неумерший полностью

Он вёл себя немного чудаковато, но мы относились к нему почтительно, ибо у него был дар прозрения, что и делало его повадки такими странными. Не раз нам случалось наблюдать, как он изгоняет дух из зерна, размахивая руками в наших полях. Он никогда не упускал случая засвидетельствовать своё величайшее почтение орешнику во дворе и частенько беседовал с призраками. Хотя Суобнос приходил в основном для того, чтобы набить брюхо и погреть бока у костра, он порой выдавал нам свои тайные знания. Он безошибочно находил потерянные вещи. Стоило предложить ему краюху хлеба, как он с усмешкой показывал, в каком месте ты забыл свой плащ или оставил инструменты. Порой случалось, что он принимал нас за других людей, но всегда кого-то из своей родни: то назовет именем одного из своих родителей, то именем бабушки или дедушки, или даже более дальних предков. Зато он никогда не терял чувства времени. Непостижимым образом отшельник всегда с точностью знал текущий день и месяц, зачастую даже лучше, чем мы сами. Это может показаться тебе странным, но учти, что календарь[71] наш непрост: друиды ввели в исчисление годы различной длительности – между двенадцатью и тринадцатью месяцами, установленные с незапамятных времен. Как тогда этому полудикому человеку удавалось ни разу не ошибиться даже на один день? Я думаю, это его наблюдения за Луной и навязчивые считалки, которые он постоянно бормотал себе под нос, не давали ему сбиться со счета.

По своему обыкновению, Суобнос лишь объедался и бездельничал, но при случае был не прочь блеснуть незаурядными способностями. Как я тебе уже рассказывал, он взялся расписывать стены нашего жилища. Вскоре на покрытии из известковой штукатурки и толчёной соломы появились разнообразные изображения, плавно перетекавшие во всё новые образы. Краски, которые он получал из говяжьей крови, суглинка и древесного угля, переливались багрянцем в полумраке закутков дома. При свете огня сюжеты словно оживали, и в них можно было разглядеть ряды шагающих воинов, телеги с солнечными колёсами, извивающихся, как излучины, бараноголовых змей, священных великанов с грузными оленьими рогами. Он любил слоняться вместе со мной и Сегиллосом и охотно следовал за нами к Даго. Иногда ему вздумывалось помогать мастеру, и тот принимал его помощь с благодарностью: ведь если Суобнос поддерживал огонь в печи, то бронза, которая там выплавлялась, блестела золотом, а если бродяга протирал фибулу полировальным бруском, невзрачная застёжка вдруг приобретала очарование изящных прожилок листика или тычинки.

Правда, старый лежебока лишь изредка выставлял напоказ свои способности. Когда он приходил к нам, мы на некоторое время предоставляли ему приют и пищу. Он ел и пил за четверых, опустошая бочки кормы, изводил старую Тауа своими шутками и присоединялся к нам в самых безудержных играх. Тем не менее его любили все – и стар и млад, и господа, и батраки. Его «гусиные лапки» вокруг глаз от смеха, обаяние оборванца и даже проделки – всё в его образе вызывало симпатию с загадочной легкостью. Даже мать закрывала глаза на его выходки. Стоит заметить, что из всех наших посетителей Суобнос был единственным, кто величал её Великой королевой. Он делал это без иронии, напротив, в такие моменты тон его становился менее насмешливым, нежели обычно, и сквозь отрепья босяка на несколько мгновений проступал образ совсем другого человека, исполненного чести и достоинства.

Не так величаво, как бродяга, но и ещё один посетитель проявлял уважение к матери – это был Сумариос.

Правитель Нериомагоса время от времени наведывался к нам. В первое время пребывания в Аттегии брат и я прятались за изгородь или в самом дальнем углу дома, едва завидев на подходе к усадьбе его с Куцио силуэты. Мать же обращалась с ним отчуждённо.