Читаем Неумерший полностью

Исчерпав все новости, мы переходили к забавам. Альбиос чередовал баллады с играми на смекалку, под музыку переходя от одного к другому. Исполнив песню, он выбирал из неё не слишком трудную строку и бросал нам дружный вызов на игру в рифму. Цель её была проста: нужно было выстроить диалог, где каждая сторона должна была продолжить начатый стих, соблюдая созвучие с исходной рифмой. Победителем становился тот, кто называл строфу последним. На первый взгляд эта забава могла показаться пустой, но только для тех, кто не ведает о сложности бардовского стиха. Каждая строфа состояла из двух строк, которые должны были произноситься с особым тактом и рифмоваться друг с другом так, чтобы последние слова в строках были созвучны и имели одинаковое ударение на первый слог. Состязаться с нами на подобном поприще Альбиосу не составляло труда: большинство наших прислужников были не смекалисты и с трудом могли понять даже условия игры. Только мать, благодаря своему аристократическому воспитанию, без труда справлялась с упражнением, но ей порой не хватало сноровки. Банна иногда помогала ей удачной подсказкой. На первых порах брат и я были не способны принять участие в этих играх, но со временем мы начали подтягиваться. Вот так, незатейливо, Альбиос просвещал наше невежество. Он тренировал нам слух, толковал значимость чисел и подсказывал новые слова для продолжения стиха, когда – батюшки мои! – он снисходил до того, чтобы помочь сопернику!

Даже соревнуясь со всей нашей компанией, бард всегда побеждал, но с изяществом. Ему, конечно, случалось и ловчить: достаточно было озвучить строфу из знакомой песни, чтобы заткнуть за пояс нескладный стих, который мы сочиняли с таким трудом. Тем не менее затем он сглаживал эту вольность, допевая нам остаток куплета, что уравнивало нас в игре, ибо строфа его не засчитывалась. Даже во время спонтанных ответов он задействовал все ресурсы своего мастерства. Чтобы сочинять стихи в шуме пиршества или накале поэтической дуэли, у певцов в запасе есть целый репертуар заготовок, которые позволяют им без заминки сочетать такты, аллитерации и рифмы. Куда нам было тягаться с таким виртуозом! Поэтому для нас важнее было не столько выиграть, сколько продержаться в игре как можно дольше. Альбиос приветствовал каждую нашу реплику похвалой, часто сложенной в рифму, снова перетягивая чашу превосходства на свою сторону. Только Суобнос был способен по-настоящему противостоять музыканту на его поприще. Однако предсказатель редко бывал у нас в то же время, что и бард, и поскольку он был немного рассеянным, то не досиживал до конца игры и, выбывая, проигрывал.

Когда время переваливало далеко за полночь и в очаге потихоньку догорал огонь, Альбиос начинал свой долгожданный концерт. Он перебирал струны своей лиры, которая пела то голосом моросящего дождя, то шелестом ветра, навевала воспоминания и щемила сердца. Он поведывал нам таинственные сказки о богатырях, волшебниках и богах. Он мог рассказывать нам историю с пылом старого воина, приукрашавшего свои воспоминания, а затем тембр его голоса вдруг становился глубже, речь – возвышенной, и старинные слова и баллады других бардов лились на нас мрачным речитативом. Бывало также, что в самый разгар повествования он прерывал его, чтобы «дать слово» какому-нибудь персонажу. То выражал порицание в неосторожности устами волшебницы Каруавинды, когда она обнаружила, что сынишка Бинни попробовал на вкус содержимое её котла, то возносил мольбы Матроны, когда жестокий монарх заставлял богиню на сносях бежать наперегонки со своими лучшими скакунами, то изливал жалобу Блатуны в завершении сказа «Ссора птиц», когда провинившаяся девушка-цветок превратилась в сову в наказание за свои проступки. Бард, едва заметный в отблеске тлевших углей, становился волшебником, который разворачивал вокруг нас пышные пиршества, воинственные армии, полчища страшных чудищ и сонмы божеств. Когда он умолкал, дом Аттегии распирало от музыки, персонажей и драм, и наши души переполнялись непередаваемыми чувствами, уносившими в неведомые волнующие дали.

После того как тишина давала волю нашему воображению довершить его сказку, он заканчивал её поутру, вознося рифмованную похвалу хозяйке дома. Во время каждого посещения Альбиос слагал двустишие или величественный терцет, которые возводили мою мать в число трёх наикрасивейших женщин королевства, или трёх наиблагороднейших, или трёх наигордейших… Для барда, радушно принятого влиятельным человеком, это восхваление являлось привычным делом. Тем не менее для моей матери оно представляло большую ценность, потому что её скромное гостеприимство не заслуживало такой щедрой награды; на самом деле певец был одним из последних, кто отдавал дань её былому величию.