Читаем Неумерший полностью

Когда мы были ещё совсем мальчишками, то всё время путались под ногами взрослых. Пока мать работала на ткацком станке, мы играли с глиняными пряслицами[70]. Всякий раз, когда Тауа шла доить коров, мы наперегонки бежали за ней, соревнуясь, кто первым попробует свежее парное молоко. Мы баловались с воском Даго, вылепляя из него человечков и голубков. Когда наши проказы становились несносными, нас выпроваживали за дверь, и так от одной избы к другой, мы по пять-шесть раз за день обходили дворню.

Некоторые из дворовых, такие как Рускос, Даго и Банна, были с нами особенно терпеливы.

Рускос, правда, не сюсюкался, да и вообще редко когда говорил, воспринимая нас, как шаловливых щенков. Этот крепкий, неповоротливый и простодушный добряк частенько ходил наниматься в посад: кому дров нарубить, кому колодец вырыть, кому починить плетень. Держа нос по ветру, мы не упускали случая увязаться за ним. Погруженный в тяжёлую работу, нас он будто не замечал и принимался бранить, только если мы разбрасывали его инструменты. И трудился так упорно, что мы всегда успевали наиграться, прежде чем он едва начнет уставать. Когда же он позволял себе передохнуть, то угощал нас своим хлебом, сыром и кормой. Глядя на починенный хлев, на подготовленные к трелёвке брёвна, он бормотал себе под нос: «Ай да подёнка! На славу побатрачили». Зачастую это были единственные слова, которые он произносил за день. Когда мы возвращались домой, то с гордостью их повторяли.

Даго и Банна всегда встречали нас с распростёртыми объятиями. Их сын Акумис был примерно нашим ровесником, однако ремесленники казались нам намного старше матери, поэтому мы стали относиться к ним, как к деду и бабке. Мы не пропускали ни одного литья металла, и, если были послушными, Даго позволял нам даже раздувать меха, но терпения его хватало ненадолго, ибо проку от нашей мышиной возни было мало. Плавка, однако, была только первым шагом в ювелирном деле, а бо́льшую часть времени бронзовых дел мастер работал на своём верстаке в передней комнате. Он разбивал глиняные формы, соскабливал подтёки, неустанно тёр фибулы и различные колёсики полировальным бруском. Отрывистые удары молота и пронзительный скрежет напильников поочередно сменяли друг друга и сливались в знакомую мелодию, заполнявшую подворье Аттегии.

Банна лелеяла нас с нежностью бабушки. Эта седовласая женщина души в нас не чаяла и каждый день угощала сладостями – то лепёшкой в меду, то горстью тёрна, то бузинным сиропом. Нам нравились её старчески подрагивающий голос, шершавые мозолистые руки, пропахшие опилками и ягодами. Будучи детьми, мы принимали как должное, что нас так балуют, и совсем не замечали грусти, скрывающейся за доброй улыбкой крестьянки.

Банна частенько выходила за околицу Аттегии. Печи в кузнице мужа сжигали много дров, и она ежедневно ходила собирать хворост на окраине деревни. Когда матери и Тауа нужно было окрасить нити, она охотно вызывалась собрать для них красильные травы. Рвала папоротник и крапиву на нашем косогоре, а также прохаживалась вдоль изгороди в поисках подмаренника и бузины. Мы любили сопровождать её в этих прогулках и возвращались домой с большими охапками в руках. Порой, когда она шла в мелколесье, прихватывала с собой кувшин молока и пучок колосьев полбы, которые оставляла на опушке. Перед тем как совершить эти приношения, Банна собиралась с духом, вглядываясь в подлесок. В такие минуты мы замечали, что её снедает глубокое и неразделённое горе. Когда мы спрашивали, для кого были эти припасы, она всякий раз лишь уклонялась от ответа. Но намёками давала понять, что в лесу водились обитатели, с которыми разумнее было бы жить в добром соседстве. Если мы продолжали любопытствовать, она бранилась и брала с нас слово никогда не ходить в лес в одиночку. Крестьянка шептала, что в глубине его находилась ужасная роща, где ветви гнутся под тяжестью повешенных. Лесным сторожем, по её словам, был коварный и жестокий бирюк.

Одного обитателя Сеносетона мы, однако, знали и горячо радовались, когда он показывался на пороге нашего дома. Он и в впрямь заявлялся всегда неожиданно: то мы обнаруживали его спящим среди скотины в душном хлеву, то слышали, как он своим звучным голосом шутит с Банной во дворе, а то, бывало, находили его поутру свернувшимся калачиком у нашего очага, когда он незаметно пробирался внутрь дома. Гость наш был худощавый, с черными ногтями и въевшейся в кожу грязью от лесных скитаний. Из его всклоченной шевелюры, похожей на воронье гнездо, торчали прутья, а свалявшаяся борода и грязные обноски отдавали особенным душком, сочетавшим в себе запах холодного пота и зловоние навоза. Приводила его к нам крайняя нужда – его гнал голод, поэтому он уплетал угощения за обе щёки. Тем не менее мы всегда с радостью принимали у себя этого оборванца, ведь это был Суобнос.