Читаем Неумерший полностью

Я, как и все скитальцы, вкушаю горечь ностальгии.

Бесспорно, я – царь, я – победитель, я – творец. Я отвоевал в крупных битвах земли, которые отныне занимают мои племена, но в глубине души я очень похож на те народы, что бежали от моих собственных воинов. Мой путь привёл меня на чужбину. Моей настоящей родиной является та, которая меня взрастила и память о которой я лелею в сердце. Королевство же, которым я правлю, – не иначе как терем, выстроенный под стать моим прихотям. Это лишь оправа моего величия. Моя настоящая родина – это тот уголок, где я был слаб, прежде чем стать сильным, где я мечтал, прежде чем царствовать, где я жил, прежде чем захватить королевства, где я и умру. Моя настоящая родина – это моя молодость, затерянная за горным перевалом или плавной излучиной реки. Когда я взираю на эти холмы, леса и реки, на них накладываются другие образы, и я не могу понять природу наваждения, которое меня одурманивает. Гордыня ли овладевает мною иль тоска? Ощущаю ли я себя завоевателем или ссыльным? Я так до сих пор и не понял.

Земля, память о которой я ношу в сердце, – это хлебородный край, где на узких полосках пашни сорняки и чертополох растут вперемешку с овсом и однозернянкой[68]. Это край тихо журчащих рек, млеющих летом на ложе из белой гальки и стремительно несущих мрачные потоки на берега и луга во время наводнений зимой. Это край сочных пастбищ, цветущих оврагов, звонких ручьёв и дремучих лесов, куда день прорывается лишь золотистыми отблесками.

Я всегда буду любить колыбель своего детства. Этим я похож на других скитальцев.

Подчас моя чаша настолько горька, что не пожелаешь и поверженному врагу. Только ценой своей жизни изгнанник может вернуться домой. Причина его тоски ясна: она кроется в отлучении от родины, её утрате, запрете на возврат. Ему остаётся лишь оплакивать отчий край, ну а скорбь – благородное страдание. Она отделяет случайное от главного, ложное от истинного, безобразное от прекрасного. Она позволяет воссоздать образ ушедших, восстановить в памяти минувшее. Чем больше скиталец плачет по отчизне, тем она становится краше и родней по прошествии времени. Но я больше не скиталец. Я не бежал, я наступал. Я не подчинялся, я покорял. Значит, земля детства для меня более не под запретом. Соглашусь, однако, что путь туда закрыт, ибо возвращение моё вместе с воинами вызвало бы смуту, но я знаю, как сломить тех, кто ополчается против меня. Во главе своих амбактов я мог бы пересечь горы, подняться по большой реке, что несет свои воды к твоему городу, преодолеть Семмену, разбить наголову новых хозяев Аварского брода. Я мог бы вновь обрести землю, по которой я тоскую, мог бы даже заново подчинить её своей власти. Но одна лишь мысль, что до неё рукой подать, что она всего в нескольких лунах пути, всего в нескольких летах войны, уже притупляет мою тоску. Милый облик Аттегии, богатство Аварского брода для меня ещё более прекрасны на расстоянии. Вернуться туда – значило бы совершить всего лишь очередное переселение, погнаться за ещё одной химерой в разгуле пиршества или гуще сражений, за невзрачной строфой в будничной прозе героя. Вернуться туда – значило бы повстречать незнакомцев там, где мы играли детьми, найти захоронения там, где жили друзья. Вернуться туда – значило бы предаться томлению в юдоли скорби, которая пуще всех печалей затмила бы собою свет белый, ибо это значило бы обречь себя на разочарование в серой обыденности.

Я осознал, что края, где я родился и вырос, где я стал Белловезом, на самом деле больше не существует. Он превратился в своего рода отдельный мир, порождение истощенной памяти, некогда живого, но ныне уставшего разума. Мои корни теперь, увы, не прочнее моих грёз. Я знаю, что тоска моя – лишь обман. Земли моего детства больше нет в этом мире, но она ожидает меня по ту его сторону – на острове Юности.

От долгого путешествия, которое привело нас из Амбатии в земли Нериомагоса, у меня сохранилось лишь несколько воспоминаний, да и то они путаются с другими – об отчаянных походах, в частности, о Великой миграции[69] в Белые горы. По пути к месту изгнания мы прятались в телеге, чтобы уберечься от жестоких нападок со стороны победителей. И вздохнули с облегчением, лишь когда армия битуригов осталась позади.

Повозка, запряжённая волами, двигалась медленно, и нам понадобилась, наверное, целая луна, чтобы добраться до Аттегии. Для меня с братом это было самое длинное путешествие в нашей короткой жизни. Будучи детьми, мы воспринимали его совсем иначе, нежели мать. Каждое пройденное лье для неё только усиливало горечь поражения, мы же, напротив, с каждым днём всё более отдалялись от горя и страха, которых натерпелись в Амбатии. Сидя бок о бок в одной повозке, трясущейся на одних и тех же ухабистых дорогах, мы следовали разными путями. Мать погрузилась в скорбь и обиды, а мы оправлялись от невзгод.