Рэйко в полузабытьи почувствовала, как руки брата расстегивают ей лифчик и обнажают грудь, потом он прикусил зубами ее сосок. Издалека доносился пронзительный женский крик: «Еще! Еще!» А потом тело пьяного брата, раскаленное, словно горящие угли, упало на нее.

<p><strong>37</strong></p>

Признаться, в этот момент меня постигло острое разочарование: только я подумал, что преуспел в исследовании темных глубин подсознания Рэйко, как столкнулся с реальным событием, напрочь лишенным и изящества, и таинственности. На первый взгляд, здесь не было ни следа психологии или разумности: разве можно увидеть в столь ужасном деянии что-либо, кроме животного поведения, вызванного пьяным угаром и полным отчаянием?

Конечно, это не означает, что поступок был импульсивным. Нормальный мужчина не станет под влиянием момента насиловать родную сестру, да еще и на глазах другого человека. Если бы мы проникли в подсознание брата Рэйко, то, несомненно, обнаружили бы извращенную, мазохистскую любовь к младшей сестре, и стоило ему сорвать перед ней покров со своей жалкой, развратной жизни, эта любовь вылилась в агрессию и изнасилование. Пожалуй, этот поступок можно считать его местью самому себе.

Я опять вспомнил Бинсвангера, основоположника направления психоанализа под названием «дазайн-анализ». Он вдохновлялся экзистенциальной философией Хайдеггера и Ясперса[18], и в основе своей его концепция противопоставлена некоторым аспектам классического психоанализа (например, отрицанию важности духовной любви или позитивистским предрассудкам); она есть не что иное, как научная попытка дать новое видение человеческого существа, вернуться к простому пониманию глубинного опыта любви, который имеется у каждого из нас. Как бы то ни было, мы знаем: любовь – это сверкнувшая в душе человека молния, вспышка яркой небесной синевы в темноте ночи.

Таким образом, животное поведение брата Рэйко нельзя считать любовным актом (в обычном смысле этого слова), однако сама она сумела разглядеть в этой ужасной и унизительной ситуации бледное отражение «единства Эго и реальности». И поскольку все случилось столь ужасно и плачевно, Рэйко, очевидно, еще яснее постигла, как на сознательном, так и на бессознательном уровне, что мечта о любви к брату, которую она так долго лелеяла, не могла осуществиться ни в какое другое время.

Мне бы хотелось напомнить читателям об одном моем наблюдении, упомянутом в начале этих заметок, которое я просил запомнить: «Мир сексуальных желаний человека безграничен, его так просто не понять, в нем нет общего для всех представления о счастье».

Я не хочу сказать, что в бездне ужаса и позора Рэйко открыла для себя сладчайшее плотское наслаждение, ведь даже после этого у нее не было признаков мазохизма. Просто за поступком брата, настолько далеким от нормы, она не увидела ничего странного – за ним скрывалась пронзительная нежность. В детстве именно ласки брата приобщили Рэйко к удовольствиям, и с тех пор в ней тайно расцветало все, что готовило ее к невыразимому акту, который можно совершить, лишь преступив законы человеческого мира. К акту, который глубоко противозаконен, а потому невозможен иначе, кроме как в противозаконных обстоятельствах; акту, природа которого, подобно кошмару, может проявиться только в мучительном приступе лихорадки.

И Рэйко, и ее брат осознавали невозможность этой любви, которая могла свершиться только через смерть или тяжкий грех. Поэтому Рэйко, отбросив свойственное порядочной девушке целомудрие, подсознательно готовилась ради этого наслаждения пойти на любое бесчестие.

С определенной точки зрения этот акт, в силу своей чудовищности, выходил за рамки непристойного и обретал величие священной церемонии. Тем вечером Рэйко через жестокость, которой она подверглась, открыла для себя великую тайну сексуальных отношений и нежности любви – в их основе лежит неприкосновенная сакральность.

В своих рассуждениях я очень далеко ушел от психоанализа, но, поняв, в чем кроются причины фригидности и истерии Рэйко, уже не мог отделаться от мысли, что любая ложь, даже самая заурядная, таит под собой темные бездны человеческой души. Любой, кто пережил опыт, подобный опыту Рэйко, в дальнейшем почти наверняка столкнется с такими же злоключениями, что и она.

На самом деле между священным и непристойным есть одно сходство – то и другое «неприкосновенно». Дальше читатель увидит, как беспримерный позор Рэйко в ее воспоминаниях превратился в святость.

Рэйко толком не помнила, как сбежала из квартиры брата и его любовницы.

Условия в общежитии женского университета S были роскошными; в комнате студентки жили по двое. Рэйко вернулась перед самым закрытием дверей. Соседка, увидев ее, бледную и едва стоящую на ногах, хотела по доброте душевной помочь, но Рэйко оттолкнула ее, и та с истинно женским коварством отомстила: