И когда веселые они вошли в конце третьего дня в офис и, развалившись в креслах, призвали Зинаиду к отчету — Как дела, что происходило, пока их не было?..

Зинаида, взглянув на изнуренное, но все равно сияющее лицо Виктории и поняла, что догадки были её не напрасны. Так и хотела крикнуть: "А… сошлись, снюхались!.." Но сама от себя не ожидая, выкрикнула хвастливо:

— А я деньги заработала! — и, увидев как они переглянулись, подмигнув друг другу, добавила: — пока вы отсутсвовали. — И судорожно нащупав в кармане сто пятьдесят рублей из той суммы, что дала ей ранее Виктория, многозначительно захрустела купюрами. — А что вы думаете — я оказалась неплохой гадалкой.

— Неужели кто-то приходил? — удивился и Якоб, казалось, ещё больше обрадовался, её деньгами. И даже как-то уж очень нетерпеливо покосился на её карман.

— Да. Приходила одна женщина. Я ей всю правду сказала. Она мне сто пятьдесят рублей заплатила. Вот. — И Зинаида положила на стол три пятидесятирублевки.

Виктория взяла их и быстро, словно три карты, раскидав на столе перед каждым из присутствующих по одной, сказала: — Что ж делим их на троих — как договорились. Про развитие пока забудем, а теперь…

Якоб с грохотом выдвинул ящик письменного стола и деловито положил в него полтинник, задвинул ящик и, положив локти на стол, уставился на Зинаиду, улыбаясь.

То, что далее произошло, явно не входило ни в чьи планы. Увидев, как исчезли в письменном столе деньги и, осознав, что она держит в руках всего лишь один полтинник, вместо былых трех, Зинаида не смогла сдержать хлынувших слез.

— Вот ты какой! Жирный! И с машиной еще! И ты у меня, матери одиночки, когда мой ребенок голодает, какой-то паршивый полтинник отбираешь!

— Подожди, подожди, но мы же договаривались?.. Что все, что заработаем, делим на троих, — Виктория положила ей руку на плечо, желая остановить её, но Зинаида вывернулась и отскочила в угол комнаты, глядя то на нее, то на Якоба, словно затравленный зверек. — Сволочи вы, вот кто! Эксплуататоры! И моим трудом!..

Якоб помрачнел и открыл ящик, брезгливо выбросил из него пятьдесят рублей на стол.

— Договорились!.. Как же! Пока я здесь работала… Сами, знаю я, чем вы занимались! — Зинаида подскочила к столу взять деньги.

— Не бери, Зина! — Крикнула Виктория и бросилась между полтинником и Зинаидой, но та уже схватила его сунула в карман своей кофты.

— Как тебе не стыдно! — прошептала Виктория.

— Мне-то не стыдно! Это вам должно быть стыдно! Видно в молодости не нагулялися! — рыдала в голос Зинаида.

— Тогда возьми и эти деньги — указала Виктория на так лежащий перед ней полтинник.

— Да ладно! Пусть на твоей совести будет! — И захлебываясь слезами, выскочила из офиса.

— Якоб. Она не в себе. Ты прости её. Пусть она завтра придет, когда успокоится, мы все-таки дадим ей её долю.

— Что?! — взревел Якоб. — Еще чего! После того, что я услышал! Она, видите ли, мать одиночка, а у меня машина! Я толстый! Так что же я — за все это кормить её должен?! — И остыл тут же, отдуваясь, утирая пот мятым носовым платком — Уф… Ну и дала девка! Ну и дала! А я то, дурак, чуть было сразу деньги на стол не выложил, потом думаю — пусть похвастается… Ничего себе девочка!..

— Нет. Вы оба с ума сошли! Это все надо остановить!

Виктория выскочила во двор в надежде догнать Зинаиду, все объяснить, и вдруг остановилась как вкопанная. Крышка алого гроба свисала из окна первого этажа.

Виктория вспомнила розовый гроб на снегу, в тот день, с которого начались её попытки помочь Зинаиде, и поняла, что цвет сгустился окончательно — Зинаиды ей не вернуть. Окончился отрезок судьбы, отмеченный такими странными знаками, и растянуть его более — невозможно.

Потом она нашла объяснение такой беспардонности жильцов — в подъезде тесно, наверняка у них маленькая комната в коммунальной квартире — крышку от гроба поставить-то некуда… Это тебе не Таиланд, где никто никого не смущает смертью близкого, там даже сообщают о ней с улыбкой, чтобы не расстроить, не обессилить переживанием. А то, что раньше такого не видела и в Москве, то — просто жила в районе с менее беспардонными традициями. Но как не объясняла себе Виктория увиденное в одно мгновение и все сразу встречи с Зинаидой с тех пор не искала.

ГЛАВА 20

— Я никогда не ездил на слоне… Я никогда не ездил на слоне… Борис тщетно пытался вспомнить следующую строчку вроде бы известного стихотворения Шпаликова. Он сидел в железном каркасе, напоминающем кресло из детской карусели, водруженном на спину могучего животного. Металлическая трубка, слишком символически обозначавшая спинку кресла, в соответствии со степенностью слоновьего шага, мерно била по поясничному отделу позвоночника. — Черт, так не только шишку — горб набьешь! — постанывал Борис, и снова: — Я никогда не ездил на слоне… Удовольствие ниже среднего.

— Элефант? Элефант? — Раскачиваясь как бурдюк с вином, вопрошал Вадим сидевшего впереди своих нетрезвых пассажиров прямо у слона на шее босоногого мальчишку — погонщика.

— Я ник-когда не ездил на слоне… — Полу стонал Борис. — Если эта сволочь потащит нас ещё через ту лужу!..