– Николай Николаевич, восьмое – это восьмое, а девятое – завтра. Мы вместе с вами на парад пойдем, сейчас надо лежать.

Старик обдумал предложение, встал и прошел пару шагов по комнате. Остановился.

– Не смогу, – сказал он.

Один из курсантов показался в дверном проеме.

– А может, ваша супруга тогда съездит с нами и все расскажет?

– Кто? – поднял на него глаза Старик. Его больше удивил сам вопрос, чем то, что в квартире стоял незнакомец.

– Супруга, извините, не знаю, как по имени-отчеству.

Николай Николаевич медленно повернулся. Только что чужой, выплывший из мрака прихожей молодой человек «поженил» их. Произнес то, что сам он никогда не решился бы сказать ни вслух, ни себе самому – как будто признался за него в любви. И если сейчас Анна Петровна скажет: «Да, схожу», это будет означать, что она дает согласие.

Старик ждал. Потом не выдержал и спросил:

– Может, действительно, вы за меня сходите?

Она подошла и обняла его.

– Конечно, схожу.

Глаза Старика засветились, как у мальчишки, услышавшего «Да».

– Только вы, – строго сказала Анна Петровна молодому человеку, – побудете здесь и, если что, вызовете «скорую».

– Обязательно, – сказал курсант.

– А как ваша фамилия?

– Курсант Антонов, вторая рота.

Она обняла Старика еще крепче, прижалась губами к его глазам.

– Анна Петровна… Анна Петровна…

– Все хорошо, Николай Николаевич, я вернусь, и мы поговорим.

– Я вам скажу тогда все…

– Конечно… Дождитесь меня…

Она собралась и вышла с пионерами. Курсант Антонов запер за ними дверь.

Счастливый, сияющий Старик вернулся в комнату. Сердце стучало очень сильно, но не болело. Несколько мгновений он улыбался и смотрел на улицу. Там было зелено и солнечно, а без очков даже красиво – просто пятна и пятна… Вдруг улыбка сошла с его лица, он взял портрет жены. Безо всяких очков каждая звездочка на погонах и каждый волос на голове стали видны отчетливо.

– Аня, – сказал Старик, – с праздником.

3

Анна Петровна не думала о том, куда ее повезут, перед кем выступать и что говорить. Она согласилась, потому что волновалась за Старика и потому что это был единственный способ оставить его дома. После, когда ехали в зашторенном микроавтобусе, она не разбирала дороги и волновалась: как он там, не причудится ли ему опять что-то, из какой роты курсант Антонов? Видно было, что парень он хороший, но знать такие вещи не помешает. Это, например, как когда мама уезжает на такси, и надо номер машины запомнить… Из второй роты. Курсант Антонов из второй роты… Автобус потряхивало, перед глазами все плыло, стриженые кочанчики пионеров болтались из стороны в сторону. Собственно говоря, они не были никакими пионерами, и галстуков у них не было – просто школьники в белых рубашках.

Потом на несколько секунд она заснула. Не закрывая глаз, не поникая головой. Даже приснилось что-то. И в этот момент автобус остановился. Курсант подал руку, помог спуститься. Анна Петровна вышла, отходя ото сна, привыкая после полумрака к солнцу. И только в этот момент поняла, что стоит во дворе своей школы.

Тут же из центрального входа выбежала целая свита детей с еще какими-то цветами, все в бантиках. Тараторя на ухо поздравления, они взяли ее под руки, повели в здание. Коридоры были тихими и совсем пустыми, как если тебя выгнали с урока и ты бродишь до перемены. Свита то и дело угодливо притормаживала, давая ей отдышаться. Шли медленно и долго.

Как только вошли в актовый зал, из динамиков грянул духовой оркестр. Тут же его заглушил шум откидывающихся деревянных сидений – дети встали.

Завуч Ирина Сергеевна повела Анну Петровну на сцену. Раньше часто приходилось сюда забираться: на всякие утренники и спектакли. Иногда даже хлопали. Но чтобы вот так: овация до выступления… Круто…

– Значит, ребята, – строго сказала завуч, – после никто не расходится, все организованно идут в театр. А сейчас женщина-ветеран расскажет про войну, про то, как она за нас воевала.

Дети сели. Еще раз громыхнули сиденья. Надо было срочно что-то придумать, а в голове засело «женщина-ветеран». Это напоминало «человек-паук», «кит-убийца» или «вокзал-микрорайон». Ее подвели к микрофону, стало совсем тихо, она слышала только стук каблуков: своих и Ирины Сергеевны.

– Расскажите нам, – повторила Ирина Сергеевна, – как вы за нас воевали!

Молчать было уже страшнее, чем говорить, она начала.

– Мы за вас… – и остановилась. Увидела в третьем ряду Воронину, простую Воронину из класса, и это сбило ее… – Мы за вас… – и тут уже разглядела всю «благодарную публику». Она была вообще не благодарная: кто-то смотрел в пол, кто-то – в сторону, кто-то даже – на нее, но совершенно пустыми глазами. А из-за штор пробивало жаркое солнце. Анна Петровна представила, что сейчас чувствуют ребята: душный зал, церберы за спиной, ни встать, ни выйти, солнце сводит с ума. И, вдобавок ко всему, на сцене не сверстник, читающий стихотворение, например, не приглашенный артист в красивом костюме, а маленькая, сгорбленная старуха. Так что, в принципе… она была с ними согласна. Потому что тоже смотрела, как завороженная, на эти лучи из-за штор и тоже ни о чем другом не думала.