Точка была поставлена отличная, Ирина Сергеевна захлопала, зал подхватил.

Глава третья

1

Никого не было в этот день быстрее Лики. Не разгримировавшись, старушкой, она пробежала через пустыри, потом – вдоль стадиона, а потом – вдоль нового гастронома к остановке. Трамвая не было видно вплоть до горизонта. Он мог прийти через минуту, а мог – через пятнадцать.

Она побежала дальше, и в этот момент испортилась погода. Словно не было никакого солнца, а пыль не переворачивала воздух вверх ногами. Тучи летели по пятам, обгоняя ее и накрывая город тенью.

Лика остановилась около дома Старика и подумала, что должна обязательно зайти к нему сейчас. Но через мгновение уже бежала дальше.

Было около двух часов дня, зрители еще не толпились у входа, почувствовать премьеру можно было только по ярким, в полтеатра, афишам. Не притормозив ни на секунду, собрав все гудки трамваев и машин, она забежала в театр через «служебный» и помчалась вверх по лестницам. Подальше от сцены, от звуков настраивающегося оркестра, выше, еще выше. Оттолкнулась, взлетела и приземлилась уже в центре гримерки.

Сначала обернулся военный, потом Елена. Лицо у нее было белое и глаза – белые, как у человека, который понял, для какой жизни рожден и смирился с этим. Они не понимали, что за старушка стоит перед ними, почему так тяжело дышит.

– Елена Валентиновна, – сказала Лика, – извините меня, пожалуйста.

2

В полседьмого перед главным входом народа было пруд пруди: мужчины в костюмах, женщины с прическами, дети в костюмах и с прическами. Кто-то на маленькой площадке перед театром неуклюже парковал автомобиль, кто-то приехал на трамвае, люди ждали друг друга. Стояла духота, дождь мог начаться в любую минуту и не начинался уже несколько часов.

Анна Николаевна по традиции собрала всех актеров на сцене, чтобы пожелать удачи.

– Друзья мои, – сказала она, – жизнь спектакля меряется годами. А премьера – это первый шаг. Так давайте сделаем его уверенно, с любовью к музыке и нашим зрителям.

Артисты зааплодировали. Они знали ее слова наизусть, но все равно было приятно.

– А где наша Графиня? – спросила Анна Николаевна. – Я не вижу Леночку.

Никто не знал, где она.

Анна Николаевна поднялась на второй этаж и постучалась в гримерку. Один раз, другой – никто не отозвался. Потом вдруг Елена ответила:

– Я здесь. Все в порядке.

Показалось, что совсем не в порядке: дверь заперта, голос странный, и вообще – почему-то полная тишина внутри.

– Леночка, как вы?.. Зрители уже в зале.

Опять несколько секунд было тихо, а потом Елена снова ответила громко и отчетливо:

– Я знаю. Я буду точно на свою мизансцену.

3

В семь часов ноль-ноль минут зрительный зал напоминал цветочный базар. Ароматы смешались, было душно, и все зааплодировали, чтобы спектакль начался.

Школьники сами по себе, без шиканья учителей прекратили болтать. Потому что свет погас, занавес открылся и потому что зазвучала музыка: настоящая, не из динамиков. Все вместе это оказалось так здорово, что, пооткрывав рты, дети уставились на сцену.

Анна Николаевна по старой привычке уселась на откидное сиденье последнего ряда. Декорация была в новаторском стиле: накрененные стены из гигантских игральных карт. Ей это не очень нравилось: куда приятней перенестись в настоящее девятнадцатое столетие, с колоннами и прочими штуками. Но… она всегда считала, что режиссерам виднее, какие сейчас современные тенденции.

По сцене ходили офицеры с эполетами и дамы с веерами. В полумраке они сталкивались друг с другом, а после в ужасе шли прочь – в другую часть сцены, сталкиваться с другими, такими же. Это тоже была задумка режиссера и тоже – не очень нравилась Анне Николаевне, но она всегда придерживалась мнения, что Чайковского не испортишь. Герман, певец Сережа Громов, пел уверенно. В отличие от своего героя, он был натурой не страстной, а вокалистом – крепким, в общем – спектакль шел хорошо.

И все же сердце у директора театра было не на месте. И она, и труппа делали вид, что все хорошо, а ничего не было хорошо!

Когда две недели назад девочка пропала, стали думать, как теперь быть, как делать из Лены Графиню. Эксперименты молодых гримерш ни к чему не привели, а московский режиссер-новатор предложил свое московское новаторское решение. Попробовали.

На следующую репетицию Елена вышла, закрыв лицо японской маской старухи, а, когда приходила пора петь, убирала ее в сторону. Смотрелось глупо. Сделали перерыв, проковыряли рот побольше, попробовали петь в дырку.

– А как зритель поймет, почему вдруг маска? – спросила Анна Николаевна у режиссера.

– Это нормальный современный ход, – ответил он, но тоже без особого энтузиазма, чувствуя, что ерунда какая-то получается, – в этом есть эротизм. И потом: Герман же сумасшедший. Ему все это как бы кажется.

– Но он же потом с ума сошел, к концу произведения?

– Анна Николаевна, я что мог – предложил! У нас форс-мажор!

Леночка нервничала, почти плакала. Тем не менее лучше ничего не придумали. Заменили только японскую маску на венецианскую: все ближе к нашей реальности.