За спиной у Анны Николаевны еле слышно зазвенели колечки, зашуршал бархат. Это Андрей, военный, Ленин молодой человек, вошел и замер у самого входа. Оставалось несколько тактов до появления Графини, Анна Николаевна не выдержала и закрыла глаза.

Елена вступила чисто и красиво, как даже на репетициях не получалось. Зрители захлопали. Значит, дело не в гриме! Чуть лучше, чуть хуже или вовсе маска – Чайковского не испортишь. Молодец, Леночка! Сколько же пришлось ей пережить, а ничего: собралась, настроилась и показала профессиональный уровень!

Анна Николаевна вытерла платком слезы, нахлынувшие еще в глубине сомкнутых век, и первое, что увидела перед собой, – восхищенное лицо Андрея. Тогда она тоже повернулась к сцене, но Лены с маской там не оказалось. Под сводом гигантских карт стояла и пела настоящая восьмидесятилетняя старуха, которую Анна Николаевна однажды уже встречала: за день до смерти Валерия Ивановича, в гримерке. Но Валерий Иванович умер, и никто, кроме него, не смог бы «повторить» это лицо. Тем более после того, как грим пропал.

4

Бывает такая погода, когда спать хочется всем. И метеозависимым старикам, и неметеозависимым старикам, и вообще – не старикам, а взрослым, детям и даже молодежи. Непонятно откуда сонный воздух приходит в город, транспорт ходит медленнее, люди начинают зевать. Пока бегают по делам, им еще кажется, что день – обычный, но стоит только сесть – сразу клюют носом.

И тут – бей себя по щекам, подставляй шею под кран – ничего не поможет. Сонный день цепко вцепляется в город по обе стороны реки, и ничто его не прогонит, пока сам он не закончится.

Первыми заснули метеозависимые старики Степановы. Они еще утром, вернувшись в свою квартиру, решили немного отдохнуть и аккуратно, чтобы не помять парадных костюмов, прилегли на диван. Степановы боялись умереть во сне и по отдельности и даже не знали – чего больше. Поэтому обычно, специально не сговариваясь, старались спать по очереди. Но сейчас их сморило вдвоем, унесло далеко, и супруги лежали неподвижно, похрапывая в унисон, не помня в глубине черного сна ни о каких страхах, кроме страха помять костюмы.

В середине дня они проснулись, Александр Петрович обнял Нину Григорьевну:

– Все хорошо, Ниночка, дожили до 9 мая.

Она тихо плакала, глядя на «стенку»:

– Мы тогда могли взять четырехсекционную… неполированную… А я хотела полированную, но они были только трехсекционные… Я потом всю жизнь жалела.

Александр Петрович обнял ее еще крепче, и они снова заснули.

Курсант Антонов из второй роты долго ходил взад-вперед по прихожей, а потом Старик дал ему посмотреть фронтовой альбом. Антонов, как ребенок, открыл рот, залистал картонные страницы и утонул в фотографиях. Он не мог поверить в то, что бравый военный на снимках и Николай Николаевич – это один человек. Раньше ему казалось, что дети и старики – что-то вроде отдельных видов животных или явлений природы, существующие в своем неизменном виде, в специально отведенных для них местах. Как есть косули, облака и камни. Камень никогда не станет облаком, косуля не станет камнем. И посередине всего этого есть он, Алеша Антонов, собственно, человек.

А теперь получалось, что раньше Старик тоже был «собственно человеком», а сейчас стал тенью, дальше облаков, мертвее камней. Что тогда сделается с ним, с Алешей, когда его лик изменится и никто не узнает в новом старике теперешнего, настоящего Антонова? Никто, даже он сам? Кого нужно призвать в свидетели, чтобы его запомнили сейчас хотя бы немного похожим на себя? Кто и за что будет любить его в старости?

Антонов заснул, заложив пальчик между зимой сорок третьего и весной сорок четвертого, потому что в сорок третьем, в феврале, бомбой убило фотографа вместе с аппаратом и целый год потом героические события в полку никто не фиксировал, пока не выменяли ФЭД на мешок трофейного мыла.

На сцене оперного театра в это время заснул Герман и все офицеры, которые играли в карты. Конечно же, понарошку – по замыслу московского новаторского режиссера. Видимо, вследствие этого же замысла заснули многие школьники в зале. Педагоги не стали их будить, потому что хоть спать в театре, конечно, неприлично, но будить тех, кто заснул – больше шуму получится. Наступила полная и редкая гармония: кто хотел – смотрел спектакль, а кто хотел – наслаждался музыкой во сне. Паша примкнул к последним и тихо посапывал на шершавом бархатном кресле.

Ведь всегда так бывает, что кто-то хочет спать, а ктото – работать, вечно люди друг другом недовольны. И как здорово, когда спать в городе хочется всем.

5

Николай Николаевич сначала сидел на стуле, потом в кресле, потом «дышал воздухом» на балконе и долго ворочался в кровати. Но редкая, строгая человеческая трезвость не давала ему уснуть.