Читаем Молодёжь России: «No Future»? полностью

Всякая цивилизационная агрессия в истории имеет целью политические и экономические приобретения. Когда европейская цивилизация уничтожала индейскую, сопровождая это тотальным истреблением коренного населения, она шла по пути малоэффективного экстенсивного расширения. Уже подавление европейской цивилизацией индийской, хотя тоже сопровождалось геноцидом и искусственно организованным массовым голодом, носило экономически более рациональный характер: местное население не уничтожалось поголовно, а эксплуатировалось. Очевидно, подобная судьба предназначена и России: включение в качестве зависимой территории в формирующийся на наших глазах единый мировой рынок (что уже не является условным термином, как в работах, например, Ленина, а полностью соответствует своему названию: единый рыночный механизм со всеми его характеристиками, известными на примере национального рынка, только распространенный на всю планету). Ведущей экономической силой этого нового организма являются транснациональные компании (ТНК) и международный финансовый капитал, ведущей политической силой — США, которые подчинили своей воле все основные международные институты (включая формально независимые, вроде ООН). Россию ждет судьба сырьевого придатка, периферии капиталистического мира, территории, за счет которой наиболее развитые капиталистические страны будут осуществлять прорыв к новейшим — «постиндустриальным» — технологиям с одновременным искусственным закреплением и усилением технологического отставания «периферии». Очевидно, что для выполнения такой роли население России, российское общество должно быть в общем и целом более «диким», менее культурным, менее образованным и более разобщенным, атомизированным, чем население «метрополии».

Свыше 25 лет назад Маргарет Мид показала, что в современном обществе бунтующая молодежь играет важную роль «социального бульдозера»: легко воспринимая новейшие достижения и открытия, она давит на «взрослый мир» и, занимая со временем места «взрослых», устраняет устаревшие, консервативные, утратившие адекватность институты, представления и порядки[8]. Разумеется, такая социальная роль молодежи предполагала, что каждое следующее поколение более образованно, более интеллектуально и более коллективизированно, чем предыдущие в том же возрасте. Только в этом случае (М. Мид называла это случаем «префигуративного» общества) новое поколение способно приобретать необходимые знания и внутреннюю морально-идеологическую опору из широкого круга источников (в том числе, чисто «идеальных» — книг, например) и противостоять давлению консервативной среды «взрослых». Важным фактором успеха молодежи в деле обновления общества было, в частности, то, что молодежь оказывалась экономически конкурентоспособна и общество, если оно хотело прогрессировать, вынуждено было пользоваться услугами молодежи, идя с ней на компромисс.

Раньше — в связи с низкой продолжительностью жизни — вопрос об экономической конкуренции между разными поколениями не вставал. По расчетам Альфреда Сови, в конце XVIII — начале XIX вв. средний возраст ребенка на момент смерти одного из родителей был равен 16 годам, на момент смерти второго — 32 годам, средний возраст ребенка на момент смерти отца — 20 годам[9]. Молодежь, таким образом, автоматически занимала рабочие места своих отцов.

Похожее положение сохранялось вплоть до 30-х гг. XX в. Продолжительность жизни росла, но не слишком быстро, а социальные катаклизмы (войны, в первую очередь) серьезно прореживали ряды старших. Такая картина хорошо изучена и документирована и в странах Запада (например, во Франции)[10], и в России/СССР[11]. Достаточно сказать, что средняя продолжительность жизни даже в Европейской части России (СССР) в 1896—1897 гг. достигала лишь 32 лет, а в 1926—1927 гг. — лишь 44 лет[12]. Естественно, это создавало дефицит трудовых кадров, обеспечивало быструю вертикальную мобильность молодежи, «взрослый мир» не видел в молодых экономических конкурентов, а напротив, приветствовал раннюю профессиональную социализацию молодежи (из молодых людей, родившихся в России в 1906 г., к 16 годам работала уже треть, а к 20 — почти все юноши поголовно[13]).

Сегодня ситуация разительно изменилась — в том числе и в России. Сегодня у двадцатилетних живы и работают не только оба родителя, но нередко и деды. Еще в 1970 г. поколение тех, кто родился в 1935—1939 гг. (тех, кому сегодня 60), было заметно многочисленнее, вопреки обычной практике, чем поколение родившихся в 1965—1969 гг. (сегодняшних 25-летних)[14]. При наблюдаемом сокращении общего числа рабочих мест «взрослые» вовсе не заинтересованы в том, чтобы молодежь составляла им профессиональную конкуренцию. Не обладающий достаточным жизненным и производственным опытом, сегодняшний молодой человек оказывается конкурентоспособен на рынке труда, только если он гораздо лучше образован.