Читаем Маскарад (СИ) полностью

Чжонхён схватил его за запястья и прижал их к столешнице над его головой. Не получив желанного удовлетворения, Ки разочарованно приоткрыл мутные глаза, тяжело выдохнул, не вполне отдавая себе отчет в происходящем. Руки над головой делали его уязвимым, но он не поменял навязанной позы даже после того, как Чжонхён отпустил его запястья для того, чтобы закинуть его ноги себе на плечи. Кибом лишь тихонько застонал от легкой тянущей боли, пока Чжонхён наклонялся к его губам в желании слизать с них очередной стон.

Согнутый пополам юноша почувствовал, как он начал в него входить и рефлекторно дернулся от боли. Но сильнее боли стал завораживающий вид его поддергивающихся дымкой жестоких глаз. Вид его выгибающегося дугой жилистого тела в распахнутой белоснежной рубашке. Его приглушенный стон, потерявшийся за приоткрытыми губами. И его наслаждение, волнами расходившееся по телу самого Ки.

Все было чрезвычайно предсказуемым, и вместе с тем юноша все еще не мог привыкнуть. Чжонхён вколачивался в него так, словно намеревался выбить из него сам дух. Ки даже начал бы опасаться за сохранность стола, на котором оказался, если бы не орал благим матом в этот момент, проклиная в сладостно болезненной муке и Чжонхёна, и всех его треклятых предков до десятого колена.

Он дергал собственными руками, вновь скованными чужой рукой, стараясь высвободить их. Тогда он сумел бы с силой сжать черные волосы в кулаке, а если повезет, то даже выдрать их клок в отместку. Впрочем, ничего у него не получалось, а внутри все сильнее затягивалось в тугой узел странное чувство. Он помнил все их давние предыдущие разы, его память сломала, наконец, печатку на письме и обнажила все свои секреты. Однако в то время, в ту позабытую неделю в нем жил кто-то иной, не считавший сношение двух мужчин чем-то запретным, скорее наоборот, увлеченно склонявший другого мужчину к этому сношению.

Всю оставшуюся жизнь ему будет неимоверно стыдно вспоминать те дни, когда он, абсолютно не стесняясь, вставал перед занятым чем-то Чжонхёном в одной лишь рубахе и на его глазах начинал себя ласкать, затаившимся хищником наблюдая за реакцией. Спокойствие и отстраненность недолго оставались на его лице, так или иначе после столь нескромных манипуляций сменяясь неприкрытой похотью. В глубине черных глаз появлялся опасный огонек и тогда Чжонхён, полностью потеряв над собой контроль, превращался в зверя, мучимого желанием освободиться от власти своего хозяина.

Как два оголодавших животных, они беспрестанно совокуплялись. И в этом не было никаких романтических чувств, кроме всепоглощающей жажды, которую испытывал Ки и которая передавалась Чжонхёну. Но как ни странно, именно тогда цепочка между ними, потускневшая под наслоением лет, вдруг начала разгораться золотом.

Хуже всего, представлялось юноше, что в первый раз все происходило в этом же самом доме.

Разум нынешнего Ки, настоящего Ки, все так же не владеющего собой полностью Ки, этот разум покрывался трещинами, пытаясь заново перекроить все понятия, впитанные со скудной детдомовской едой и наставлениями нянечек, абсолютно бесполезными, но въевшимися под корку. Его желания до сих пор спорили с его убеждениями, хотя за столько месяцев ему стоило бы и привыкнуть.

Уже под самый конец Чжонхён схватил его за кулон на шее и потянул к себе. Ки кончил с мимолетным прикосновением к его губам, в беспомощности обняв Чжонхёна за шею и прижавшись к его сильному телу продрогшим котенком, обретшим хозяина. Его ноги съехали по чужим плечам и обосновались где-то в районе сгибов локтей - Чжонхён уже давно отпустил его запястья и, чтобы не упасть на юношу всем потным телом, упирался одной ладонью в стол, а второй сжимал в кулаке крепкую цепочку.

Позже перемазанный в своей же сперме, в сладком креме и той самой каше, которую он так и не доел, юноша распластался на столе и очумело таращился на потолок, пока Чжонхён возился с камином. Пот остывал и кожа покрывалась мурашками. Самое время было задуматься о собственном поведении, но как на зло голова опустела. Ощущался только зверский холод, усталость и боль в покусанных плечах и шее. Режущая боль и тепло промеж ягодиц.

Без лишних слов с него вытерли все, чего видеть ему не хотелось, полотенцем, смоченным в графине с питьевой водой. Прислуги не было ни видно, ни слышно. Вполне возможно, она и в доме-то не находилась, уйдя вскоре после того, как сделала дело, за которое ей, собственно, платили. Что было к лучшему — никто не стал свидетелем его очередного позора. Никто, кроме Чжонхёна, с мягкой терпеливостью одевшего молчаливого юношу в помятые штаны и рубаху.

— Прости, я был несдержан, — он громко чмокнул притихшего Ки в губы, чуть опухшие и покрасневшие.

Вечер был проведен на толстом пледе у пылающего очага. Чжонхён, словно не чувствовавший холода вообще, так и остался в одной незастегнутой рубашке с засученными рукавами и легких брюках. Как ни в чем ни бывало он улегся головой на колени Ки и дремал.