Читаем Маруся Климова полностью

ведущим трезвый образ жизни. Это в жизни, а об искусстве и говорить нечего.

Мне кажется, что человек, наделенный элементарным эстетическим чувством, никогда не признается сейчас вслух в своем пристрастии к алкоголю, и тем более

не сделает это частью своего писательского имиджа, даже если на самом деле он

и употребляет спиртное. Сегодня в России пить не то чтобы аморально или же

асоциально, все гораздо серьезнее -- пить эстетически не актуально, можно даже

сказать, не модно. Образно говоря, эта затасканная и изрядно надоевшая деталь в

наряде писателя сегодня жутко раздражает взгляд, особенно если сам писатель

этого не замечает. Алкоголь как эстетический феномен, кажется, окончательно

перешел в разряд совершенно исчерпавших себя вещей и выглядит столь же

банально, как, например, любовь мужчины к женщине, о которой я уже

говорила.

Наверное, поэтому и некогда столь любимый мной Есенин, певец алкоголя и

женщин, вкупе с остальными крестьянскими поэтам, сегодня напоминает мне

солиста поп-группы «На-На». Просто наваждение какое-то, от которого

невозможно избавиться: такие же кудри, голубые глаза… Один к одному! А

Клюев у группы этих розовощеких поэтов, наверное, был за Алибасова. Да

54

возможно, так и оно и было, или почти… Особенно поначалу, до революции.

Есенин – классический простачок, провинциал, которому благодаря протекции

Клюева, возможно, даже воспользовавшись его нетрадиционной сексуальной

ориентацией, удалось втереться в высшее общество, где он разгуливал всюду с

льняными кудрями, в вышитых рубахах и лаптях, нараспев декламируя: Выткался на озере алый цвет зари.

На бору со звонами плачут глухари…

И Аполлона Григорьева мне, видимо, так уже никогда и не прочитать. Не

могу себя заставить преодолеть инстинктивное недоверие к созданному им

образу. Сознательно я, естественно, понимаю, что отцы за детей не отвечают, но

ничего не могу с собой поделать. Скучно!

Теперь мне гораздо ближе директор гимназии Анненский, для которого

алкоголем и были его собственные стихи, то есть он отводил душу в

собственном творчестве. Вот Анненский уж точно тяготился своей чиновничьей

должностью, в этом я почему-то не сомневаюсь…

Глава 10

История болезни

Помимо врачей, к концу XIX века в русской литературе не менее явственно

себя обозначили и их потенциальные пациенты. Хотя, вообще-то, и Чехов, как

известно, страдал чахоткой, подолгу жил в Ялте и достаточно рано умер… Но

все равно он вошел в литературу, прежде всего, в качестве внимательного

доброго доктора с бородкой, пристально взирающего на своих персонажей и

читателей сквозь пенсне. Пример Чехова лишний раз показывает, что писатель

способен произвольно выбирать себе амплуа больного, врача или там

алкоголика, вне зависимости от своего реального физического состояния и

наклонностей.

Надсон, например, в свое время меня заинтересовал именно тем, что очень

рано умер, причем причиной его преждевременной смерти стала все та же

чахотка. За свою короткую жизнь он достиг настоящей славы. Огромные для

того времени тиражи его книг разлетались в мгновение ока, хотя стихов его

сегодня я уже почти не помню -- кажется, он в основном писал о природе.

Думаю, разгадка его популярности кроется исключительно в его болезненной

внешности, производившей неизгладимое впечатление на домохозяек, которые в

основном и составляли тогда в России публику, читавшую поэзию. У

туберкулезников обычно бывает такая эффектная неземная внешность –

фарфорово-белая кожа, легкий нежный румянец, отрешенный взгляд, и они так

мало живут, долго не отсвечивают, короче говоря. Туберкулез в XIX веке вообще

был, пожалуй, самой романтичной болезнью -- это уже в XX веке, после

изобретения пенициллина и других антибиотиков, его место окончательно занял

СПИД. А возможно, Надсон еще и ассоциировался у обывателей с одним из

«униженных и оскорбленных» героев Достоевского, многие из которых, впрочем, тоже страдали чахоткой.

Имя Гаршина в детстве тоже было окружено для меня романтическим

ореолом. Одна моя подруга под большим секретом как-то поведала мне, что он

покончил с собой: сиганул в пролет лестницы с четвертого этажа. А мне тогда

любое самоубийство казалось чрезвычайно романтичным, поэтому Гаршин сразу

55

встал в моем сознании в ряд таких же писателей с трагическими судьбами, не

способных справиться с грубостью жизни, не умеющих постоять за себя, которым я всей душой сочувствовала. У нас в классе, помню, увлечение

подобными личностями да и самим фактом суицида приобрело воистину

пугающие масштабы. Одна девочка, Аня Тарасова, носившая фетровую шляпу с