Читаем Маруся Климова полностью

вдребезги, в общем, устроил такой небольшой перформанс. Моей подруге потом

здорово влетело от родителей. У юноши Бокова были почти белые бледно-

голубые глаза, бесцветные жидкие волосы, они с Гансом, кажется, оказались

классическими наркоманами, точнее, «наркомами», как тогда говорили. Лана

любила повторять: «На зло, на подлость, на обман – на все способен наркоман!».

Где-то, кажется, через месяц, она сообщила мне, что юноша Боков повесился. Я

сперва подумала, что это прикол – но нет, оказалось, что на самом деле.

Тогда как раз по рукам ходила поэма про джинсню, шузню и наркоту, которую, как потом выяснилось, сочинил Гребенщиков. Эта поэма даже тогда

показалась мне совершенно дебильной, до сих пор помню строки: «Взял у

фирмы он джинс крутой и сдал его за восемь ноль. А мне сказал, что сдал за

пять. Не верю! Врешь! Едрена мать! Да ты не верь, но ты ответь: Хотела б ЛСД

иметь?» -- и дальше все в том же духе. Помню, Лана тогда с пеной у рта

доказывала, что «едрена мать» – это выражение совершенно не центровое, а вот

юноша Боков с ней почему-то спорил, хотя на самом деле она была абсолютно

права. Короче говоря, тогда я была совершенно уверена, что лучшие свои стихи

Есенин написал в алкогольном бреду и белой горячке, и поэтому его так и по сей

день любят в России -- до сих пор у него очень много горячих и искренних

поклонников и подражателей.

А сегодня профессиональному литератору Некрасову, да и крестьянскому

поэту Есенину я больше не доверяю. Во-первых, потому что в литературу никто

никого насильно не тянет, и в самом факте вовлеченности в эту сферу

деятельности уже есть что-то избыточное, не оправданное чистой

прагматической необходимостью -- в мире существует множество занятий, неудовлетворенность которыми выглядит куда более правдоподобно и

естественно: работа на конвейере например. Так что большинству писателей

вполне можно было бы и не пить, раз уж они занимаются чем-то

необязательным, а для начала можно было бы просто попытаться сменить

профессию, заняться чем-нибудь более интересным, тем, что их больше

53

устраивает, – так мне кажется… Но я не доверяю Некрасову, наверное, еще и

потому, что в дальнейшем советские писатели довели этот фокус с алкоголем до

абсурда. Почти все советские писатели, как известно, постоянно квасили, закладывали за воротник и нажирались, во всяком случае, постоянно об этом

долдонили, так как это, видимо, по их мнению, должно было символизировать

непомерную широту их натуры, не вмещавшейся в рамки их убогого творчества, ограниченного жесткими рамками официальной цензуры, иными словами, таким

образом они пытались изменить не слишком благоприятный контекст своего

творчества. Официально об этом, конечно, в то время никогда не говорили, зато

на бытовом уровне постоянно. Не знаю даже, откуда просочилась ко мне эта

информация, так как я вроде бы с писательской средой тогда почти не

соприкасалась, но в голове с детства что-то такое засело, наверное, из разговоров

взрослых. И сегодня эта информация тоже постоянно просачивается из

многочисленных мемуаров бывших членов «совписа», которые я тоже, вроде бы, не читаю, но все равно… Мне кажется, что если бы кто-нибудь когда-нибудь и

взялся написать «подлинную историю советской литературы», то она

непременно на девяносто процентов должна была бы состоять из кулуарных

историй и анекдотов, повествующих о всевозможных попойках и пьяных

мордобоях, а вовсе не из примеров подлости и «стукачества», как это

представляется так называемым диссидентам. Возможно, именно в пьянстве

советские поэты вслед за Некрасовым видели свой шанс на Вечность.

Однако именно этот тайный порок стал наиболее явным эстетическим

знаком провинциальной ущербности советской культуры. После падения

«железного занавеса», повлекшего за собой резкое расширение культурных

границ, неожиданно выяснилось, что в то время, как отечественные писатели и

поэты квасили и киряли, их зарубежные коллеги уже вовсю тащились, ширялись

и кололись, то есть занимались чем-то по-настоящему противозаконным, так как

употребление наркотиков во всем мире сопряжено с гораздо большим риском и

даже влечет за собой уголовную ответственность, чего никак не скажешь об

алкоголе. На этом неожиданно открывшемся фоне романтический жест

советских поэтов, косивших под Некрасова и Есенина, только еще больше

оттенил их обывательскую законопослушность…

Этот печальный опыт советской литературы не прошел для меня бесследно.

Сегодня я невольно ловлю себя на мысли, что, в отличие от русских купцов, пожалуй, гораздо больше инстинктивно не доверяю пьющим людям, чем