Читаем Марс, 1939 полностью

Крепясь, он прошелся по комнате, задержался у шахматного столика, где фигурки слегка запылились, столь долго стояла позиция партии с Максимом. Игралась партия третий год, ходы передавались в письмах, а писались они реже и реже. Недосуг. Забавы. Прошло время забав, давным-давно прошло. Или, напротив, вернулось? Все бросить и довершать жизнь в ветеранском собрании, командуя деревяшками, коли разучился управлять людьми?

Он резко смахнул фигуры. Звуки падения отрезвили и устыдили его. Лернер наклонился, поднимая с пола бессловесные армии. Нехорошо, если Надя заметит, огорчится.

С покрасневшим от прилива крови лицом он искал шахматы и выпрямился не раньше, чем поднял последнюю пешку.

Успел к приходу врача.

– Что наш больной? – Гольц, толстый, шумливый, вкатился в комнату. – Э, батенька! По лицу ясно, ремонта не требуется. Крохотная профилактика, не более. На что жалуемся?

– Совестно вас беспокоить, право. Голова приболела немного.

– В висках стучит?

– Временами.

– Затылок давит?

– Когда наклоняюсь.

– Сердце?

– Не чувствую. Изредка защемит, если быстро по лестнице поднимаюсь.

– Отлично, отлично. – Гольц раскрыл саквояж, старый, натуральная кожа, вытащил аппарат для измерения давления, молоточек, зеркальце, деревянную трубочку. – Раздевайтесь.

– Да у меня только голова…

– Раздевайтесь-раздевайтесь. Тепло, комаров нет, чего ж церемониться.

Лернер покорно сносил расспросы, постукивания, замес живота, сгибал и разгибал руки, приседал, послушно глядел в зеркальце, которым доктор слепил его, пуская зайчик.

– Позвольте коленку – постучать… М-да… А теперь встаньте, закройте глаза и указательным пальцем коснитесь кончика носа…

Потом мерялось давление, на одной руке, на другой, выслушивалось сердце, еще и еще…

Наконец доктор вернул инструменты в саквояж.

– Нервы. Одни только нервы. Легкие – отличные. В сердце шумок, но пустячный. Э-э… Стул нормальный?

– Да.

– Вот видите! – невесть чему обрадовался Гольц. – Рациональная диета. При вашей конституции, доведись, ну, в порядке гастрономических фантазий, доведись вам икру ложками наворачивать, кулебяки и трюфеля с расстегаями – в год кондратий хватит. С окаменением мозга. А при диете – смотреть приятно.

Лернер торопливо застегивал рубаху.

– Значит, ничего страшного, доктор? – Надя пытливо смотрела на врача.

– Абсолютно. Главное – отдыхать. Не выматываться. Я микстурку пропишу, попьете недельку-другую. И обязательно гулять перед сном, полчасика ежевечерне. Сегодня и начните.

– А травы? Стоит травы пить?

– Ну… Пустырник, валериану… Не повредит.

Надя с Гольцем вышли в коридор, о чем-то зашептались. Конспираторы.

Заправив рубаху в брюки, Лернер попытался прислушаться, затем подошел к двери. Не вовремя скрипнула половица.

– От Дмитрия, братца, вестей нет? – Вопрос был скользкий. Правда, Гольца они знали давно, еще по Швейцарии, и подвохов не ждали.

– Нет, – коротко ответила Надя.

– Мы ведь с ним однокорытники. Как развела судьба. – Доктор вздохнул. – Ну, я побежал. Помните, Надежда Константиновна: покой, прогулки и сон.

Лернер на цыпочках вернулся к дивану, пережидая, пока уйдет Гольц.

– Ты слышал, что говорил доктор? Покой! Попроси на службе отпуск.

– Уже. – И он рассказал о сегодняшнем, рассказал, как всегда, без утайки, умолчаний. Надя не перебивала, не охала сочувственно, просто сидела и слушала.

– Пусть отойдет, отстоится, тогда и решишь, – после минутной паузы сказала она.

– Отстоится, – повторил Лернер. Он смотрел, как копается Надя в бюро, перебирая пакетики, и, найдя, радуется:

– Остался один! А завтра закажу в аптеке.

– Кто остался?

– Корень валерианы. Сейчас сделаем настой.

Подлив в спиртовку лилового денатурата, она разожгла огонь. Пламя, хорошо видимое в свете тусклой пятисвечевой лампочки, оказалось жарким, вода вскипела быстро. Сняв кружку с огня, Надя отмерила ложку трухи, высыпала в воду и прикрыла блюдцем.

– Пока настаивается, мы погуляем.

– Не хочется сегодня.

– Погуляем, погуляем. Обойдем квартал.

Он подчинился, хотя ноги гудели, на неделю назад нагулялся.

Вечер случился теплый и тихий. Окна домов по привычке оставались зашторенными, хотя воздушных налетов не было с весны. Фонари светили почти прилично, новые «экономические» лампочки позволяли если не читать, то спокойно идти, без риска споткнуться, ступить в лужу.

Навстречу попался отряд швайнехундов. Ведомые бригадиром, они шли на ночевку.

– Десять часов, – заметил Лернер.

– Да, им бром не требуется. Пока дойдут, кормежка, политзанятия – глядишь, полночь. А в половине шестого – подъем.

– Ты, кажется, их жалеешь?

– Возможно. – Было непонятно, шутит Надя или говорит серьезно.

– Напрасно. Им повезло. Немцы – нация прагматиков. Никакой мести, зряшной траты человеческого материала. Только справедливо – отработать века праздности и тунеядства. В России с подобными иначе поступят.

– Иначе? Будут стрелять, резать?

– Именно. И вешать, непременно вешать. Слишком много грехов скопилось. Но хватит, давай наслаждаться вечером, раз гуляем.