Читаем Марс, 1939 полностью

Они обошли квартал дважды, и, когда вернулись, настой совсем остыл. Лернер пил его осторожными глотками. Отписать Максиму, справиться, нет ли подходящей вакансии где-нибудь в Вене. Или прямо к нему попроситься, в издательство? Жаль, разбросал шахматы. Придется поднимать переписку, восстанавливать позицию. Надюшу озадачить?

17

Стол казался больше, чем был на самом деле, хотя куда уж больше. За ним, собиравшим две дюжины едоков, сидели четверо: принцесса Ольга, Петр Александрович, Константин и профессор Канович. Веселым и непринужденным обед не был, все чувствовали себя не то чтобы скованно, но не комфортно, нерадостно. Принцесса Ольга пыталась завязать разговор, но он не получал продолжения: принц, погруженный в какие-то свои мысли, отвечал односложно, профессор вздрагивал, беспомощно озирался, судорожно сжимая в руке вилку и поперхиваясь едой, один Константин разделял с принцессой попытки гальванизации soirée, но больше из вежливости, и оживления так и не получилось. Константин вспоминал другие времена, когда еще был жив старый принц Александр и к столу приглашались (только летом, когда этикет блюли нестрого) самые невероятные личности: проповедники, месмеристы, социалисты, поэты. Последние обыкновенно любили пить и читать свои стихи. Первое еще ничего, но вот современные стихи были всего злее, Константин с ранних лет разделял консервативные вкусы и в стихах искал смысл и рифму. Он поднял разговор о стихах и сейчас, но профессор Канович опять закашлялся, Петр Александрович сказал невпопад о дальнем своем соседе Веневитинове, а принцесса вздохнула о застрелившемся недавно Есенине.

Константин заметил, что еврейский акцент, который Канович прежде никогда не скрывал, а в дружеской компании, напротив, утрировал, исчез начисто. Артикуляция была безукоризненно правильной, и потому казалась артикуляцией механической машины из балагана. Наконец пришло время портвейна. Принцесса попрощалась, ей надо было зайти в «свитские номера», где страдала тяжелой мигренью фройляйн Лотта. Константин подозревал, что мигрень эта случилась у девушки по приказанию матушки – баронессе не улыбалось сидеть за одним столом с Лейбой: что может позволить себе принц (и может ли, еще вопрос), того не может эмигрантка, у которой юный сын и дочь на выданье. Интересно, как дальше будет выходить из положения баронесса. Мигрень – один день, ну, два, а потом?

Они покинули столовую и перешли на террасу, где прохлада наступающего вечера придавала вину особую прелесть: оно грело. Принц курил сигары, профессор напряженно сидел на плетеном стуле, на котором, казалось, так сидеть невозможно, он располагал к расслабленности, отдыху, неге. Константин отдыхал. Разговор касался общих знакомых. Кто, где, с кем. Выходило, что большинство вели жизнь самую обыкновенную – женились, растили детей, служили. Двое погибли на немецком фронте, один – на китайском. Карьера улыбнулась нескольким, но всех превзошел Вабилов, которому сегодня вручают Нобелевскую премию, должна быть радиотрансляция, и можно будет послушать по радиоприемнику. Затем принц извинился, ему нужно было позвонить в Москву, срочное дельце, он так и сказал «дельце», с оттенком брезгливости и пренебрежения, профессор тоже порывался уйти, но Петр Александрович попросил подождать его возвращения, и Лейба вернулся на свой плетеный трон.

– Вы, кажется, будете работать здесь? – Константин решил поговорить о деле. Самый безопасный вид беседы.

– Попытаюсь. – Профессор Канович в отсутствие принца немножко обмяк. – Не знаю, получится ли. Давно не практиковался.

– Отвыкли руки от паяльника? – Захотелось поговорить, как встарь, если не накоротке, то как коллега с коллегой.

– К паяльнику они как раз привыкли. Я последнее время имел большой успех как лудильщик. Лучший лудильщик на десять верст в округе. Худые кастрюли, ведра, все ко мне. Примусы починял. – Лейба говорил как бы с юмором, посмеиваясь, акцент вернулся.

Константин смутился. Поговорили, называется. Но отмалчиваться было неудобно, и он продолжил:

– Да, сейчас с научными разработками сложно… – Фраза удобная, но пустая. Можно подставить любые слова вместо «научных разработок» – сейчас с кредитами сложно, с продуктами, с заграничными поездками…

– Какое сложно, это ведро в третий раз лудить сложно, а научные разработки, как вы изволили выразиться, дело обычное, были бы деньги, хоть немножко, ну, и голова какая-никакая. Моя, – Лейба пощупал голову, – похоже, ближе к никакой, раз я ввязался в это дело. Лампу Аладдина решил ваш дядюшка сделать, ни больше ни меньше.

– Простите?

– Источник одноцветного излучения, причем цвет – за пределами красного. Невидимый прожектор. Таинственные лучи смерти, как пишут в приключенческих романах.

– Действительно смерти?

– Во всяком случае, времени придется убить немало. Одно дело – на бумажке карандашиком маракать, другое – построить. Резонаторы уникальные, грех не использовать.